Бродский: сочинение

«Анализ творчества Иосифа Бродского»

Лауреат Нобелевской премии 1987 года по литературе, поэт русской культуры ныне, по воле судьбы, принадлежит американской цивилизации.

Роберт Сильвестр писал о Бродском: “В отличие от поэтов старшего поколения, созревших в то время, когда в России процветала высокая поэтическая культура, Бродский, родившийся в 1940 году, рос в период, когда русская поэзия находилась в состоянии хронического упадка, и вследствие этого вынужден был прокладывать свой собственный путь”.

Высказывание Сильвестра достаточно справедливо, потому что в качестве поэзии выдавалось то, что существовало на страницах печати, – но это был абсолютный вздор, об этом и говорить стыдно, и вспоминать не хочется.

“Ценность нашего поколения заключается в том, что, никак и ничем не подготовленные, мы проложили эти самые, если угодно, дороги” – пишет Бродский. “Мы действовали не только на свой страх и риск, это само собой, но просто исключительно по интуиции. И что замечательно – что человеческая интуиция приводит именно к тем результатам, которые не так разительно отличаются от того, что произвела предыдущая культура, стало быть, перед нами не распавшиеся еще цепи времен, а это замечательно”.

Поэт русской культуры ныне принадлежит американской цивилизации. Но дело не ограничивается цивилизацией. В случае с Бродским эмиграция не просто географическое понятие. Поэт пишет на двух языках, Таким образом, в творчестве поэта сошлись и причудливо переплелись две разнородные культуры, и их “конвергенция”, случай в известной мере уникальный, чем-то напоминает творческую судьбу В. Набокова.

В своей книге-эссе “Меньше, чем единица”, написанной по-английски, как считают сами американцы, пластично и безупречно, Бродский приобщает американского читателя к миру русской поэзии. В своих же русских стихах поэт парит над американским ландшафтом:

Северо-западный ветер его поднимает над

сизой, лиловой, пунцовой, алой

долиной Коннектикута. Он уже

не видит лакомый променад

курицы по двору обветшалой

фермы, суслика на меже.

На воздушном потоке распластанный, одинок,

все, что он видит – гряду покатых

холмов и серебро реки,

вьющейся точно живой клинок,

сталь в зазубринах перекатов,

схожие с бисером городки

Этот полет одинокого сильного ястреба, держащего курс на юг, к Рио-Гранде, на пороге зимы, прослежен, казалось бы, американским глазом, но смущает финальная строка стихотворения: детвора, завидев первый снег, “кричит по-английски: “Зима, зима!” На каком же языке ей кричать в США, как не по-английски? Последняя строка вызывает герметичность американского мира, вселяет подозрение, что здесь не обошлось без мистификаторской мимикрии, разрушенной напоследок намеренно и наверняка.

В декорациях американского неба вдруг возникает черная языковая дыра, не менее страшная, чем осенний крик птицы, чей образ, и без того нагруженный тяжестью разнородного смысла, в виду той дыры приобретает новое, четвертое измерение, куда и устремляется ястреб:

. Все выше. В ионосферу.

В астрономически объективный ад

птиц, где отсутствует кислород,

где вместо проса – крупа далеких

звезд. Что для двуногих высь,

то для пернатых наоборот.

Не мозжечком, но в мешочках легких

он догадывается: не спастись.

А вот стихотворение из книги Бродского “части речи” (1977). Оно написано в знакомой нам форме фрагмента, которая заставляет вспомнить, что он принадлежит к школе Ахматовой:

. и при слове “грядущее” из русского языка

выбегают мыши и всей оравой

отгрызают от лакомого куска

памяти, что твой сыр дырявой.

После скольких зим уже безразлично, что

или кто стоит в углу у окна за шторой,

и в мозгу раздается не неземное “до”,

но ее шуршание. Жизнь, которой,

как даренной вещи, не смотрят в пасть,

обнажает зубы при каждой встрече.

От всего человека вам остается часть

речи. Часть вообще. Часть речи.

Стихотворение так и начинается у Бродского со строчной буквы после отточия. При слове “грядущее” по прихоти ассоциаций из языка возникают другие слова с присущими им шлейфами настроений, эмоций, чувствований. Они, как мыши, вгрызаются в память, и тут выясняется, что память стала дырявой, что многое уже забылось. Слово влечет за собой другое слово не только по смыслу, многие ассоциации возникают по созвучию: грядуЩее – мыШи – Шторой – ШурШание. За этой звуковой темой следует другая: Жизнь – обнаЖает – в каЖдой. Далее развивается третья: встреЧе – Человека – Часть – реЧи – Часть – реЧи – Часть – реЧи. Это не просто инструментовка на три темы шипящих согласных звуков, это слова-мыши, которые выбегают и суетятся при одном только слове “грядущее”.

Творчество Бродского метафизично, это микрокосмос, где уживается Бог и черт, вера и атеизм, целомудрие и цинизм. Его поэзия чрезвычайно объемна и – одновременно – разнопланова. Не случайно один из его лучших сборников назван в честь музы астрономии – Урании. Обращаясь к Урании, Бродский пишет:

Днем и при свете слепых коптилок,

видишь: она ничего не скрыла

и, глядя на глобус, глядишь в затылок.

Вон они, те леса, где полно черники,

реки, где ловят рукой белугу,

либо – город, в чьей телефонной книге

ты уже не числишься. Дальше к югу,

то есть к юго-востоку, коричневеют горы,

бродят в осоке лошади-пржевали;

лица желтеют. А дальше – плывут линкоры,

и простор голубеет, как белье с кружевами.

“. зачастую, когда я сочиняю стихотворение и пытаюсь уловить рифму, вместо русской вылезает английская, но это издержки, которые у этого производства всегда велики. А какую рифму принимают эти издержки, уже безразлично” – так говорит Бродский о “технологии” своего творчества. “Больше всего меня занимает процесс, а не его последствия”. “. когда я пишу стихи по-английски, – это скорее игра, шахматы, если угодно, такое складывание кубиков. Хотя я часто ловлю себя на том, что процессы психологические, эмоционально-акустические идентичны”.

Ветренно. Сыро, темно. И ветренно.

Полночь швыряет листву и ветви на

кровлю. Можно сказать уверенно:

здесь и скончаю я дни, теряя

волосы, зубы, глаголы, суффиксы,

черпая кепкой, что шлемом суздальским,

из океана волну, чтоб сузился,

хрупая рыбу, пускай сырая.

Бродский, подобно Ахматовой и Мандельштаму, очень литературный поэт, у него много аллюзий на предшественников. В приведенном отрывке из стихотворения “1972” есть намек на “Слово о полку Игореве”, в конце перефразирован Гейне; другое стихотворение начинается: “Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря. ” – это “Записки сумасшедшего” Гоголя. Неожиданно возникает Хлебников:

Классический балет! Искусство лучших дней!

Когда шипел ваш грог и целовали в обе,

и мчались лихачи, и пелось бобэоби,

и ежели был враг, то он был – маршал Ней.

Поэтический мир Бродского, по сути дела, оказывается квадратом, сторонами коего служат: отчаяние, любовь, здравый смысл и ирония.

Бродский был изначально умным поэтом, то есть поэтом, нашедшим удельный вес времени в поэтическом хозяйстве вечности. Оттого он быстро преодолел “детскую болезнь” определенной части современной ему московско-ленинградской поэзии, так называемое “шестидесятничество”, основной пафос которого определяется. впрочем, Бродский отдал этому пафосу мимолетную дань, хотя бы в ранних, весьма банальных стихах о памятнике:

в конце длинной городской улицы.

У подножья пьедестала – ручаюсь –

каждое утро будут появляться

Подобные стихи о памятнике обеспечивали поэту репутацию смутьяна, и Бродский в конце 50-х годов явно ценил эту репутацию. Но куда сильнее и своевольнее прорывалась в поэзии юного Бродского тема экзистенциального отчаяния, захватывая попутно темы расставаний жанр, смешиваясь с темой абсурдности жизни и смотрящий из всех щелей смерти:

Смерть – это все машины,

это тюрьма и сад.

Смерть – это все мужчины,

галстуки их висят.

Смерть – это стекла в бане,

в церкви, в домах – подряд!

Смерть – это все, что с нами –

ибо они – не узрят.

Такой бурный “пессимизм” в сочетании с “фрондой” был чреват общественным скандалом.

Любовь – мощный двигатель поэзии Бродского. Обычная любовь переплетается с отчаянием и тревогой. Любовная трагедия может обернуться и фарсом, изложенным бойким ямбом:

Петров женат был на ее сестре,

но он любил свояченицу; в этом

сознавшись ей, он позапрошлым летом,

поехав в отпуск, утонул в Днестре.

Фарс разлагает любовь – особенно тогда, когда она слаба, – на составные, чреватые натурализмом, элементы:

Сдав все свои экзамены, она

к себе в субботу пригласила друга;

был вечер, и закупорена туго

была бутылка красного вина.

Ирония в поэзии Бродского непосредственным образом сопряжена со здравым смыслом. Бродский о главном не говорит прямо, а всегда уклончиво, обиняками. Заходит с одной и с другой стороны, ищет все новых возможностей пробиться к идее, к собеседнику.

Структура стихотворения Бродского в принципе открыта. Видна художественная целесообразность каждого эпизода, а композиция часто основана на симметрии, так что массы стихов относительно легко обозримы. Можно даже выявить такую закономерность: в коротких стихотворениях формальные ограничения нередко ослабляются, а в длинных нарастают. В коротких текстах Бродский иногда доходит до полного разрушения формы. Так в стихотворении “Сонет” (1962), где не соблюдено ни единое правило построения этой твердой строфической формы, за исключением одного: в нем 14 стихов:

Мы снова проживаем у залива,

и проплывают облака над нами,

и современный тарахтит Везувий,

и оседает пыль по переулкам,

и стекла переулков дребезжат.

Когда-нибудь и нас засыпет пепел.

Так я хотел бы в этот бедный час

Приехать на окраину в трамвае,

войти в твой дом,

и если через сотни лет

придет отряд раскапывать наш город,

то я хотел бы, чтоб меня нашли

оставшимся навек в твоих объятьях,

засыпанного новою золой.

В 1965 год Бродский формулирует свое кредо, оставшееся в силе до конца его жизни. В стихотворении “Одной поэтессе” он писал:

Я заражен нормальным классицизмом.

А вы, мой друг, заражены сарказмом.

Бродский обнаруживает три вида поэзии:

Один певец подготавливает рапорт.

Другой рождает приглушенный ропот.

А третий знает, что он сам лишь рупор.

И он срывает все цветы родства.

Поэтика Бродского служит стремлению преодолеть страх смерти и страх жизни.

Бродский дошел до предела в сплавлении всех стилистических пластов языка. Он соединяет самое высокое с самым низким. Начало стихотворения “Бюст Тиберия”:

Приветствую тебя две тыщи лет

спустя. Ты тоже был женат на бляди.

Одна из характернейших примет стихотворной речи Бродского – длинные сложные синтаксические конструкции, переливающиеся через границы строк и строф, иногда действительно вызывающие ассоциации со стальными гусеницами танка, неудержимо накатывающего на читателя. В “Стихах о зимней компании 1980-го года” танк появляется и буквально – закованный в броню тропов, бесконечными синтаксическими переносами выплывает из-за горизонта строфы и обрушивается на читателя:

Механический слон, задирая хобот

в ужасе перед черной мышью

мины в снегу, изрыгает к горлу

подступивший комок, одержимый мыслью,

как Магомет, сдвинуть с места гору.

Танк – слон, пушка – хобот, мина – мышь. Из этих двух рядов тем вырастает образ. У Бродского нередко образы возникают на пересечении совершенно неожиданно сопоставленных тем.

Стихи Бродского, в своей совокупности, представляют собой гимн бесконечным возможностям русского языка, все пишется во славу ему:

Слушай, дружина, враги и братие!

Все, что творил я, творил не ради я

славы в эпоху кино и радио,

но ради речи родной, словесности.

За каковое раденье-жречество

(сказано ж доктору: сам пусть лечится),

чаши лишившись в пиру Отечества,

ныне стою в незнакомой местности.

Именно вера в язык вводит Бродского в классическую эстетику, сохраняет его экзистенциальное право быть поэтом, не чувствующим абсурдности своего положения, подозревать за культурой серьезный и неразгаданный смысл и, что тоже важно, сдерживать капризы своенравного лирического “я”, иначе его – в рамках эмоционального квадрата – швыряет во все стороны: от любовного безумства к ироническому признанию, от утверждения своей гениальности к утверждению собственного ничтожества.

Как истинный творец, он сам подвел итог своему творчеству. Вообще говоря, Бродский – не просто поэт. На мой взгляд, русской поэзии не хватало философа, чтобы он окинул взглядом всю картину целиком и в то же время мог бы рассказать о том, что увидел. Бродский рассказал. Не знаю, хорошо это или плохо, но он сумел передать всю боль нашего времени, страх перед Ничем, спрятанный в обыденность, метафизическую тоску “и проч.” И только от нас зависит, сможет ли его слово пробиться к нам в наши микровселенные, чтобы принести туда свет откровения.

Читайте также:  Бальмонт: сочинение

Творчество И. Бродского

Скачать сочинение
Тип: Анализ творчества поэта/писателя

Иосиф Александрович Бродский – яркий представитель русской поэзии 20 века. Он родился в Ленинграде и с детства впитал в себя культуру этого города: книги, музеи, памятные места, само местоположение города, его дух. Его главным учителем на пути к поэзии стала Анна Ахматова, которая умело сочетала в себе и пушкинские традиции, и достижения Серебряного века. Под ее влиянием сформировалась этика и манера поэзии Бродского.

Раннему взрослению и человека, и поэта способствовало раннее начало самостоятельной трудовой жизни. С пятнадцати лет Бродскому пришлось пойти работать на завод. Также ему довелось поработать и в морге, принимать участие в геологических экспедициях. Это явилось важным жизненным уроком для Бродского: он обрел жизненную смелость, независимость в поступках.

В 1964 году поэта заключают в тюрьму за «тунеядство», высылают из Ленинграда. А в 1972 году он иммигрирует в США. Но еще до отъезда из России, до того, как он стал эмигрантом «внешним», Бродский сделался «внутренним», эстетическим эмигрантом. Он не принимал советскую власть, ее политику, и не мог писать «на заказ». Его ограничивали в свободе выбора тем, навязывали советскую идеологию, и это повлияло на отъезд поэта.

Первые годы после отъезда Бродский называл лучшими в жизни. Ведь в СССР его не печатали, а к читателю было легче прийти окольным путем, то есть через иностранные журналы и газеты. К тому же, прекрасное знание английского языка позволило ему стать двуязычным литератором. Бродский был как посланник русской культуры на Западе. Он очень активно продвигал, развивал русскую литературу.
В 1988 году в Нью-Йорке вышла антология русской поэзии 19 века, в которой Бродский выступил составителем, написал также предисловие и вводные заметки об авторах. Он устраивал и участвовал в крупнейших поэтических фестивалях, публиковал эссе о Достоевском, Ахматовой, Цветаевой, Мандельштаме, занимался литературно-педагогической работой, то есть читал лекции о русской литературе. К концу 70 годов он становится профессором и читает курсы в Мичиганском, Колумбийском, Нью-Йоркском университетах.

В 1987 году Бродский получает Нобелевскую премию, его эссе «Меньше, чем единица» признают лучшей литературно-критической книгой в США, а в 1992 году ему присваивают звание поэта-лауреата.

Поэзия Бродского своеобразна и оригинальна. Истоки этого в соединении античной литературы, русской классической и «новой» с англоязычной поэзией. Это проявилось уже в стихах 50-60 годов – в «Пилигримах», «Рождественском романсе» и др. Здесь мы видим сочетание противоречивых понятий: религиозность и богоборчество, традиционное и авангардное, ирония по отношению к лирическому герою.

В 1960-ых годах он пишет уже произведения более большой формы: поэмы-мистерии «Шествие», поэму «Зофья». Но мы знаем Бродского не только как поэта, но и как писателя-эссеиста. Он пишет «Предисловие к «Котловану» Платонова», «Поэт и проза», «О Достоевском», «Нобелевская лекция».
Эти размышления содержат блестящий и содержательный анализ сложнейших фактов литературы, требующих осторожного подхода. В них поэт также формулирует свои творческие принципы и убеждения. Он отстаивает свою мысль о поэзии как высшей ступени развития литературы, о языке как главной движущей силе поэзии.
Хотелось бы особо выделить эссе «Об одном стихотворении», в котором анализируется стихотворение М.Цветаевой «Новогодний». Здесь представлен полный анализ этого стихотворения, выполненный Бродским: он считает, что здесь язык текста диктует приемы и методы построения. Поэт не навязывает стандартных методик, а идет вслед за автором, раскрывая смысл произведения.

Нужно сказать, что Бродский меняется в своем творчестве, он эволюционировал, двигался к синтезу поэзии и прозы. Поэт отказался от чистого поэтического стиля, отошел от силлабо-тонических метров, отдавая предпочтение полиметрии, разнотопности и переносам:

Долго светает. Голый, холодный мрамор

Бедер новой Сусанны сопровождаем при

Погружении под воду стрекотом кинокамер.

Новым значением Бродский наделяет и рифму. Чаще всего он использует составную рифму, и в этой «составности» на последнем месте оказывается предлог, союз или частица:

…Видимо, никому из

Нас не сделаться памятником…

Здесь предлог не играет роли дополнительного ритмического сигнала, а это приводит к тому, что самое поэтическое место строки становится незаметным, более приземленным.
Еще одна особенность рифмы: иногда поэт использует несовпадающие рифмообразующие гласные ударного, то есть консолансы. Мы видим заимствования из новой английской поэзии (по-старому – в сторону, на палубе – голуби и т.д.). Главной особенностью поэзии Бродского является его литературность, даже философичность. Он жизнь сравнивает с фразой, и сравнений такого характера у поэта довольно много:

Как тридцать третья буква,

Я пячусь всю жизнь вперед.

Все выше снизу взрывы темноты,

Подобны восклицательному знаку.

Вообще, я считаю, что в основе поэзии Бродского лежит стремление к свободе. Все его творчество можно рассмотреть как призыв к свободе, обращенный к литературе:

Сорвись все звезды с небосвода,

Все же не оставлена свобода,

Чья дочь – словесность.

Она, пока есть в горке влага,

Не без приюта. Скрипи перо, черней, бумага!

человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

Иосиф Бродский. Неповторимый поэтический мир

Школьное сочинение

Последние десятилетия мы беспрепятственно можем прочитать стихи Иосифа Бродского. Свободно. Четверть века назад его выслали из Ленинграда. Восемь лет он спасался от гонений и был вынужден выехать за границу. С того времени стихи Бродского ходили из дома в дом конспиративно, при обысках их изымали будто крамолу.

А в 1988 году Шведская королевская академия присудила Бродскому Нобелевскую премию. И журналы наперебой стали печатать его стихи и поэмы, воспоминания. Началось издание его книг на Родине. Его творчество в течение четверти века пользуется широкой известностью. Он являлся не только признанным лидером русскоязычных поэтов, но и одной из самых значительных фигур в современной мировой поэзии, его произведения переводятся на все основные языки мира.

Жизнь Бродского богата драматическими событиями, неожиданными поворотами, мучительными поисками своего места. Поэт родился и вырос в Ленинграде. С городом на Неве связаны первые шаги в поэзии. В начале шестидесятых годов Анна Ахматова называла Бродского своим литературным преемником. И в дальнейшем именно с ним связывала надежды на новый расцвет русской поэзии, сравнивая его по масштабу дарования с Мандельштамом. Тема Ленинграда занимает значительное место в раннем творчестве поэта: “Стансы”, “Стансы городу”, “Остановка в пустыне”. Характерно начало “Стансов”:

Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать.

На Васильевский остров

Я приду умирать.

Однако и в зрелом творчестве поэта, в произведениях, написанных в эмиграции, время от времени возникает ленинградская тема:

Я родился и вырос в балтийских болотах,

Подле серых цинковых волн,

Всегда набегавших по две.

И отсюда — все рифмы,

Отсюда тот блеклый голос,

Вьющийся между ними,

Как мокрый волос.

Нередко ленинградская тема передается поэтом косвенными путями. Такая важная для зрелого Бродского имперская тема в своих истоках связана с жизнью в бывшей столице Российской империи. Подчеркнутый аполитизм поэзии Бродского резко диссонировал с принципами официозной литературы; поэта обвиняют в тунеядстве и осуждают на пять лет ссылки, хотя к этому времени (1964 год) перу Иосифа Александровича принадлежало около ста стихотворений. Через полтора года он вернулся в Ленинград, много работал, занимался переводами. Это оттачивало его поэтическую лексику. Но официально он не признан, стихи его не печатаются, статьи о нем — самые неопределенные. В 1972 году Бродский вынужден был уехать в США, где являлся почетным профессором ряда университетов. В США один за другим выходят его поэтические сборники: “Стихи и поэмы”, “Остановка в пустыне”, “В Англии”, “Конец прекрасной эпохи”. В последние годы жизни Иосиф Бродский все чаще выступал как англоязычный автор.

Для раннего поэта характерна динамика: движение, дорога, борьба. Она оказывала очищающее воздействие на читателей. Произведения этого периода сравнительно просты по форме. Граница между ранним и зрелым Бродским приходится на 1965—1968 годы. Поэтический мир его как бы застывает, начинают преобладать темы конца, тупика, темноты и одиночества, бессмысленности всякой деятельности:

Старайся, перебарщивай в усердьи!

Но даже мысль о — как его! —

Бессмертьи — есть мысль об одиночестве, мой друг.

В этот период темой творчества поэта становятся любовь и смерть. Однако любовной лирики в традиционном смысле у Бродского нет. Любовь оказывается чем-то хрупким, эфемерным, почти нереальным:

В какую-нибудь будущую ночь ты вновь придешь усталая,

Худая, и я увижу сына или дочь,

Еще никак не названных — тогда я не дернусь

К выключателю и прочь руки не протяну уже, не вправе

Оставить вас в том царствии теней, безмолвных,

Перед изгородью дней, впадающих в зависимость от яви,

С моей недосягаемостью в ней.

Любовь часто видится как бы через призму смерти, сама же смерть оказывается весьма конкретной, материальной, близкой:

Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса.

“Смерть придет, у нее будут твои глаза”.

В поэзии Бродского возрождаются философские традиции. Оригинальность его философской лирики проявляется не в рассмотрении той или иной проблемы, не в высказывании той или иной мысли, а в разработке особого стиля, основанного на парадоксальном сочетании крайней рассудочности, на стремлении к чуть ли не математической точности выражения с максимально напряженной образностью.

Свою литературную деятельность поэт сопоставляет с сооружением Вавилонской башни — башни слов, которая вечно будет строиться. В творчестве Бродского можно отыскать парадоксальное сочетание экспериментаторства и традиционности. Данный путь, как обнаружила практика, не приводит к тупику, а разыскивает своих новоиспеченных сторонников.

Безвременная кончина поэта оборвала его жизненный путь, но не путь его поэзии к разумам все новых и новых почитателей.

Бродский: сочинение

Проза и эссе (основное собрание)

Под прогрессом языка и, следовательно, письма следует понимать его качественное и количественное обогащение. Письмо является формой, через которую выражается язык. Всякая форма с течением времени стремится к самостоятельному существованию, но даже и в этой как бы независимой субстанции продолжает (зачастую не отдавая уже себе как следует отчета) служить породившей ее функции. В данном случае: языку. Обретая видимую самостоятельность, форма создает как бы свои собственные законы, свою диалектику, эстетику и проч. Однако форма, при всем своем прогрессе, не в состоянии влиять на функцию. Капитель имеет смысл только при наличии фасада. Когда же функцию подчиняют форме, колонна заслоняет окно.

Предполагаемая реформа русской орфографии носит сугубо формальный характер, она — реформа в наивысшем смысле этого слова: ре-форма. Ибо наивно предполагать, что морфологическую структуру языка можно изменять или направлять посредством тех или иных правил. Язык эволюционирует, а не революционизируется, и в этом смысле он напоминает о своей природе. Существует три рода реформ, три рода формальных преобразований: украшательство, утилитаризм и функциональная последовательность.

Данная реформа — не первое и не третье. Данная реформа — второе. Ее сходство с первым заключается в том, что на перегруженный фасад столь же неприятно смотреть, как и на казарму. Своим же происхождением она, по сути, обязана неправильному пониманию третьего. Ибо функция, обладающая собственной пластикой, стремится освободиться от лишних элементов, в которых она не нуждается, стремится к превращению формы в свое стопроцентное выражение.

Говоря проще, письмо должно в максимальной степени выражать все многообразие языка. В этом цель и смысл письма, и оно имеет к этому все возможности и средства.

Разумеется, современный язык сложен, разумеется, в нем многое можно упростить. Но суть упрощений состоит в том, во имя чего они проводятся. Сложность языка является не пороком, а — и это прежде всего -свидетельством духовного богатства создавшего его народа. И целью реформ должны быть поиски средств, позволяющих полнее и быстрее овладевать этим богатством, а вовсе не упрощения, которые, по сути дела, являются обкрадыванием языка.

Читайте также:  Теория литературы: сочинение

Организаторы реформы объясняют возражения против нее гипнозом привычки. Но если вдуматься, залог живучести своих предполагаемых преобразований они видят не в чем ином, как в возникновении новой привычки.

Это процесс бесконечный. В конце концов, можно перейти на язык жестов и к нему привыкнуть. Неизвестно, будет ли это прогрессом, но это определенно проще, чем раздумывать, сколько “н” ставить в слове “деревянный”. А именно к простоте стремятся инициаторы реформы. Сказанное, конечно же, крайность, но этой крайности, в то же время, нельзя, к сожалению, отказать в известной логической последовательности.

Форма не влияет на функцию, но изуродовать ее может. Во всяком случае — создать превратное представление. Утилитаризм и стандартизация, повторяем, столь же вредны, как перегрузка деталями. Манеж, лишенный колонны, превращается в сарай; колоннада функциональна: она играет роль, подобную фонетике. А фонетика — это языковой эквивалент осязания, это чувственная, что ли, основа языка. Два “н” в слове “деревянный” неслучайны. Артикуляция дифтонгов и открытых гласных даже не колоннада, а фундамент языка. Злополучные суффиксы — единственный способ качественного выражения в речи.

“Деревянный” передает качество и фактуру за счет пластики, растягивая звук как во времени, так и в пространстве. “Деревянный” ограничен порядком букв и смысловой ассоциацией, никаких дополнительных указаний и ощущений слово не содержит.

Разумеется, можно привыкнуть — и очень быстро — к “деревяному”. Мы приобретаем в простоте правописания, но потеряем в смысле. Потому что -“как пишем, так и произносим” — мы будем произносить на букву (на звук) меньше, и буква отступит, унося с собой всю суть, оставляя графическую оболочку, из которой ушел воздух.

В результате мы рискуем получить язык, обедненный фонетически и -семантически. При этом совершенно непонятно, во имя чего это делается. Вместо изучения и овладевания этим кладом — пусть не скоропалительным, но столь обогащающим! — нам предлагается линия наименьшего сопротивления, обрезание и усекновение, этакая эрзац-грамматика. При этом выдвигается совершенно поразительная научная аргументация, взывающая к примеру других славянских языков и апеллирующая к реформе 1918 г. Неужели же непонятно, что другой язык, будь он трижды славянский, это прежде всего другая психология, и никаких аналогий поэтому быть не может. И неужели сегодня в стране такое же катастрофическое положение с грамотностью, как в 1918 году, когда, между прочим, люди сумели овладеть грамматикой, которую нам предлагают упростить сегодня.

Язык следует изучать, а не сокращать. Письмо, буквы должны в максимальной степени отражать все богатство, все многообразие, всю полифонию речи. Письмо должно быть числителем, а не знаменателем языка. Ко всему, представляющемуся в языке нерациональным, следует подходить осторожно и едва ли не с благоговением, ибо это нерациональное уже само есть язык, и оно в каком-то смысле старше и органичней наших мнений. К языку нельзя принимать полицейские меры: отсечение и изоляцию. Мы должны думать о том, как освоить этот материал, а не о том, как его сократить. Мы должны искать методы, а не ножницы. Язык — это великая, большая дорога, которой незачем сужаться в наши дни.

Из записной книжки 1970 г.

Страшный суд — страшным судом, но вообще-то человека, прожившего жизнь в России, следовало бы без разговоров помещать в рай.

Кошка грациозна при любом положении своего тела. Не то с человеками. Что же тогда есть наши представления о красоте, грации и проч., если на сто процентов отвечают им только животные.

Приходится умозаключить, что когда речь идет о политической системе, отсутствие логики есть признак здоровья.

Дон Жуан, Казанова, Маркиз де Сад — все они своего рода Александры Ульяновы сексуальной революции.

“Вы должны немножко набраться терпения”,– сказал NN, зав. отделом поэзии в журнале. “Да? — сказал я. — Я, по-моему, могу его уже выделять”.

Вторая мировая война — последний великий миф. Как Гильгамеш или Илиада. Но миф уже модернистский. Содержание предыдущих мифов — борьба Добра со Злом. Зло априорно. Тот, кто борется с носителем Зла, автоматически становится носителем Добра. But second World War was a fight of two Demons1.

На Западе, esp. in States2, мат (фенечка, сленги т. п.) вошел в литературу, в газеты, в журналы. Таким образом, литература крадет мат у публики, ибо стали бы употреблять мы “ебену мать”, если бы находили ее в “Правде”.

Если не секретно, значит не действительно.

Самое замечательное у наших материалистов это то, что не вся материя -материя. Например, материя Запада уже не совсем материя. Контр-материя.

Классическая поэзия (рифмы, метр etc.) дает возможность формального резерва: других рифм, другого метра. Модернисты с ихним verse libre3 пленники плоскости. Это как рисунок в профиль, когда не можешь представить себе фас. Отсутствие других средств.

Как будто в этом месте живет неизвестное, безымянное божество, как будто это место — его алтарь, где ты то ли принес, то ли принесешь еще ему жертву, то ли услышал уже, то ли еще услышишь его голос: не забывай.

Дурак может быть глух, может быть слеп, но он не может быть нем.

1 Но вторая мировая война была борьбой двух Зол.

Эссе о Бродском

Эссе «Как освободить будущее от прошлого.
Как освободить прошлое от будущего»

Поэт в России – сказочный персонаж, просто Иванушка-дурачок. Физическим трудом не озабочен, любит мечтать, строит планы, но желает, чтобы все делалось «по щучьему» велению. Терпеть не может предсказуемость, поэтому удачно пророчит о времени и о себе. Медленно запрягает, но быстро и далеко ездит. В жены получает царевну, в награду – полцарства. Имеет публичные похороны и посмертную славу, недаром говорится: на миру и смерть красна.
Последний русский, получивший в 20-ом веке Нобелевскую премию по литературе, И. Бродский не исключение. Его биография яркий образец разнообразия земного бытия. С рождения до 32-х лет проживание в Советском Союзе при коммунистическом режиме, с 32-х лет до конца дней своих вне границ «Империи Зла», как называл СССР бывший президент США Рональд Рейган. Полагаю, творческий опыт Бродского тем более полезен, когда в России и на прилегающих к ней территориях происходят необратимые политические и экономические перемены.

Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее – после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
что любой, кто знал нас, ужаснется.
Но знавших нас не будет слишком много.

Что там, впереди?
Не ждет ли нас теперь другая эра?
И если так, то в чем наш общий долг?
И что должны мы принести ей в жертву?

В 1966-ом, когда Бродский написал стихотворение “Остановка в пустыне”, он еще не знал, что ждет лично его, людей близких ему по духу, Союз Советских Социалистических Республик. Бродский только мог предполагать, что СССР постигнет участь всех империй. “Все развалилось, к черту, на куски”. Кстати, “империя” один из основных образов, который красной нитью прошел сквозь все творчество поэта. Будучи в СССР он часто писал о Римской империи периода ее упадка, сравнивая тем самым с положением в Советском Союзе на тот переиод. («Anno Domini», «Письма Римскому другу», «Post Aetatem Nostram» и т.д.) И как показало будущее, Бродский оказался прав. Сегодня Советского Союза не существвует, хаос царит на его руинах. СССР ныне так же далек от нас, как Российская империя, как Киевская Русь. Ничто не вечно, учит история.Здесь-то и можно поставить вопросы “Как освободить будущее от прошлого? Как освободить прошлое от будущего?»

Иначе – верх возьмут телепаты,
буддисты, спириты, препараты,
фрейдисты, неврологи, психопаты.
Кайф, состояние эйфории
диктовать нам будет свои законы.
Только то и тревожит…

Бродского тоже волновали эти вопросы. Начну с парадоксальной идеи: прошлое неизвестно. Несмотря на обилие фактов, документов, памятников архитектуры. Несмотря на обилие культурных ценностей прошлого: скульптуры, картины, книги, фильмы. Прошлое неизвестно.

Зимний взят, если верить байке.

Если только не ложь, что Лазарь
был воскрешен.

Все-таки в данный момент не покидает понимание того, что прошлое сильные мира сего при помощи средств массовой информации всегда использовали и используют в своих сиюминутных целях, т.е. происходит спекуляция историческими фактами в интересах определенных власть имущих групп.

В наши дни
не только ложь, но простая правда
нуждается в солидных подтвержденьях
и доводах. Не есть ли это знак,
что мы вступаем в совершенно новый,
но грустный мир? Доказанная правда
есть, собственно, не правда, а всего
лишь сумма доказательств. Но теперь
не говорят “я верю”, а “согласен”.

Итак, наступила Новая Эра. Чтобы выжить, человек приспособился не придавать значения той противоречивой информации, которая обрушивается на него ежесекундно. Информация сегодня важна не с точки зрения факта, а с точки зрения возможности привлечь внимание людей, привлечь, чтобы увлечь. Т.е. теперь прошлое не только неизвестно, но и неважно.

Уже не Бог, а только Время. Время
зовет его.

Прогресса нет, и хорошо что нет.

С рождения до смерти человек, как винтик, включен в механизм общественного движения в направлении, которое с легкостью определяли идеологии всех мастей – реализация в 20-ом веке двух из них фашизма и коммунизма яркие тому примеры. Любую идеологию можно сравнить с гипнозом. Даже догадываясь, что дело нечисто, изменить, поддавшийся гипнозу, ничего не может. Разбудить его способен лишь толчок извне, либо приказ гипнотизера.
Бродский очень рано совершил это открытие. А уход из общеобразовательной средней школы, проблемы с прохождением службы в рядах Советской Армии, психушка, тюрьма, обвинение в тунеядстве, ссылка на Север и, наконец, изгнание из страны – лишь следствие этого открытия.
Что же остается личности, осознавшей себя в Мире Абракадабры? Что может рассказать отец своему сыну по поводу истории Мира Абракадабры?

Мой Телемак,
Троянская война
окончена. Кто победил – не помню.

Для человека разумного действительно не важно кто победил в какой-то там войне, потому что война само по себе явление из ряда вон выходящее явление, безумие чистой воды. А что может сказать человек разумный по поводу безумия? Лечиться надо.

В нашем прошлом величье, в грядущем проза.

Человек понимает, что он одинок, но он также понимает, что именно это и имеет значение. «Политическая система, форма общественного устройства, как всякая система вообще, есть, по определению, форма прошедшего времени, пытающегося навязать себя настоящему ( а зачастую и будущему), и человек, чья профессия язык, – последний, кто может позволить себе забыть об этом», – говорил Бродский в Нобелевской речи, в декабре 1987.
Ничего кроме себя самого, близких людей, дела, которое тебя интересует, вещей, которые тебе служат, разнообразия окружающей тебя природы. Смена времен года, закаты, восходы, приливы, реки и континенты к твоим услугам. Спеши развеять скуку бытия, не забывая о том, что:

Ведь если можно с кем-то жизнь делить,
то кто же с нами нашу смерть разделит?

Возникает вопрос как освободить свое будущее от прошлого окружающих тебя людей, от прошлого, той территории, где ты имеешь счастье или несчастье присутствовать, от устоев, обычаев и традиций людей эту территорию населяющих, где тебе выпал жребий родиться и воспитываться.
Иосиф Бродский говорил о себе: «Я плохой еврей, я плохой русский, я плохой американец, я хороший писатель.» Поэтому скорее ремесло, которое дает возможность зарабатывать на хлеб насущный, в конкретном случае ремесло литератора, чем национальность, может помочь дать хотя бы приблизительные ответы на заданные вопросы.
Конечно, отношения с людьми, особенно с близкими тебе людьми, очень важны. Собственно, эти отношения в основном и составляют нашу жизнь. Встречи, расставания, любовь, ссоры – очень важны, и кажется, настолько прочным сложившийся миропорядок, что даже не задумываешься, насколько он прочен. Сказывается привычка быть.

Читайте также:  Чуковский: сочинение

Жизнь вокруг идет как по маслу.

И даже если пророчишь, то пророчишь, имея в виду живых людей, впрочем, того же возраста, что и сейчас, словно в будущем не стареют:

Я буду стар, а ты – ты молода…

Грядущее есть форма тьмы,
сравнимая с ночным покоем.
В том будущем, о коем мы
не знаем ничего, о коем,
по крайности, сказать одно
сейчас я в состояньи точно:
что порознь нам суждено
с тобой в нем пребывать, и то, что
оно уже настало.

Когда умирает близкий человек, тем более родной и любимый, это событие происходит вдруг. Находишься в некотором замешательстве.

Все откололось…
И время. И судьба. И о судьбе…
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
За счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна.

Некогда прочный миропорядок временно разрушается, словно после удара лопатой по голове. Смерть близкого человека – не расставание. Смерть не нуждается во времени, она приходит раз и навсегда. « Смерть форма эстетического завершения личности», – считал филосов-литературовед М.Бахтин. В этом смысле прогресс существует.

Что боги
стремились вы нам высказать в итоге?
Грядущее настало, и оно
переносимо…

Инстинкт самосохранения помогает преодолеть замешательство. Далее не устаешь удивляться тому, что можно пережить любые испытания, утраты и ужасы. Начинаешь ценить настоящее:

Остановись мгновенье! Ты не столь
прекрасно, сколько ты неповторимо.

Приобретается жизненный опыт. «Опыт – это первое ощущение ада, но только первое ощущение: ведь мой опыт не говорит, что будет, он лишь ослабляет ожидание, любопытство», – заметил Макс Фриш.

С каждым начнешь становиться годом
все беспредметней.

С каким беспримерным рвением
трудился над твоим забвением.

Опыт гарантирует свободу существования. Утрачивая юношеские иллюзии по поводу миропорядка, приобретаешь впоследствии привычку самостоятельно решать поставленные перед собой задачи. « В писательском же опыте приобретаешь не опыт, а неуверенность, следовательно, наиболее частое состояние души – паника, в ходе чего понятие отрочества и зрелости мешаются», – писал Бродский.

Я был счастлив здесь и уже не буду.

Что объединяет прошлое и будущее? То, что они не существуют. Прошлое – события, которые уже произошли; будущее – события, которые еще не произошли. Все действия происходят в настоящем. Можно что-то запланировать, но даже запланированное действие все равно произойдет в настоящем, часто не так, как планировалось., по крайней мере, не так подробно. Были бы цели. А если цели нет, то судьба плыть по течению, подобно щепке, придерживаясь русла. Ни о чем не жалея, имея за душой лишь ожидание момента, когда прибьет к тому или иному берегу. К какому – почти безразлично.

Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».

Летом 1972-го года Иосиф Бродский был выслан из Советского Союза. По писательской привычке, напоследок, он сочинил письмо руководителю государства Брежневу, сравнивая тем самым свою судьбу с судьбой Овидия, которого в свое время выслал из Рима Октавиан Август. Правда, Римский владыка отправил Овидия в ссылку на окраину империи к варварам, а Бродского советское правительство выслало на Запад, в самую сердцевину цивилизованного сообщества. Письмо Бродского можно назвать саморекламой, так как в мире капитализма, в мире, который существует исключительно по законам купли-продажи, без рекламы далеко не уедешь, хотя, расставание с близкими, прежде всего с родителями, с Ленинградом, не были из-за этого менее драматичными. Бродский очень переживал. Очередное разрушение миропорядка эхом отозвалось инфарктами, ибо переломы в судьбе обычно отражаются на здоровье.

Философская тема в поэзии И. Бродского (сочинение)

Красноярский государственный университет

Кафедра истории литературы и поэтики

Жизнь – форма времени.

Философская тема в поэзии И.Бродского

Выполнил: студент __ группы

и журналистики КГУ

Когда младенец вступает в мир, он, как белый лист бумаги, открыт для любого, кто захочет написать свою строчку. В младенчестве все мы похожи, в старости – все разные. Формирование мировоззрения есть процесс без конца, даже в зрелом возрасте человек может резко изменить свои убеждения, но главный период становления личности, конечно, юность. От того, как поведут себя окружающие люди, что они скажут или сделают, часто зависит вся дальнейшая жизнь.

Иосиф Бродский, позднее ставший лауреатом Нобелевской премии, тоже, хорошо это или плохо, не стал исключением. Между его юношескими стихами, которые Ахматова называла волшебными, и зрелым творчеством, за которое он, собственно, и был удостоен премии, огромная разница. Нет, мастерство мастера (тавтология) не изменилось, но совсем другим стало содержательное, и еще больше – психологическое наполнение стихов. Появилась Вечность.

Бродский рос в семье фотокорреспондента одной из газет, а журналисты, как известно, обычно наиболее раскрепощенные личности. Немалое влияние на развитие Бродского оказала и атмосфера Санкт-Петербурга (я, конечно, не имею в виду Ленинград, где интеллигенция в то время была еще более кондовой, чем в Москве). И поведение молодого Бродского отличалось смелостью, полным пренебрежением к существовавшим канонам. Гордин пишет, что в 18 лет Бродский выступил в университете на прениях, построив свою речь на статье Троцкого, которую только что прочел, чем привел присутствовавших там академиков и проч. в состояние глубокого шока. Можно понять их удивление, если учитывать, что в начале 60-х любое упоминание Троцкого было строжайше запрещено, такого политика никогда не существовало. И можно понять ленинградские власти, которым, естественно, сообщили о происшедшем, сразу же взявшие строптивца на заметку. Но Бродский так и не взялся за ум, и его изгнание с родины было, с этой точки зрения, объективной закономерностью.

Власть предержащие, в основном, не понимали самих стихов Бродского, стихи оставались загадкой, а все загадочное опасно. Они “. казались малопонятными и не содержали никаких политических деклараций. ” (5). “Мир, клубившийся в стихотворении, был крайне разряжен; в сущности, это было мнимое пространство, возникающее из отблесков мелодии на сетчатке; пространство звуковой волны, в которой нет-нет, да и мелькнет ярко окрашенная частица. ” (6).

Видишь, августовские любовники пробегают внизу с цветами,

голубые струи реклам бесконечно стекают с крыш,

вот ты смотришь вниз, никогда не меняйся местами

никогда и ни с кем, это ты себе говоришь. (2)

В то же время, сочиняя эти внеидеологические, что само по себе было противопоказано, стихи, Бродский еще и ведет себбя вызывающе: работает кочегаром, санитаром в морге, коллектором в геологической экспедиции, и всегда поступает, как свободный человек, что по тем временам было просто дико для окружающих. И его стихи той поры – оптимистичны, в них нет присутствия тления, смерти.

Значит, нету разлук.

Существует громадная встреча.

Значит, кто-то нас вдруг

в темноте обнимает за плечи. (2)

Но естественно, что долго так продолжаться не могло, и переломным моментом стал процесс над Бродским, после которого поэт понял: в этой стране он чужак, и постепенно начался другой процесс, уже в самом Бродском, – уход в себя. Невозможность сосуществования с властью вылилась у него в фразу, формулирующую превосходство поэта над этой властью. “Поэт наживает себе неприятности в силу своего лингвистического и, стало быть, психологического превосходства. Песнь есть форма лингвистического неповиновения, и ее звуки ставят под сомнение не только политическую систему, но и весь существующий порядок вещей.” (4)

И творчество Бродского переходит на совершенно иную грань. Вытесненный за пределы общества, Бродский начинает искать путь в неизведанное, путь в бесконечность, и инструментом этого поиска является для него язык. Издревле все открытия совершались для понимания чего-то неизвестного, неназванного. А когда у этого уже есть название, его можно начать классифицировать, разбивать на составные части, словом, изучать. То же самое Бродский пытается проделать с самым огромным явлением в человеческой жизни – с самой жизнью. Он пытается классифицировать все, что только есть вокруг.

Было ли сказано слово? И если да, –

на каком языке? Был ли мальчик? И сколько льда

нужно бросить в стакан, чтоб остановить Титаник

мысли? Помнит ли целое роль частиц?

Что способен подумать при виде птиц

в аквариуме ботаник? (3)

И главным выводом, который делает Бродский, мимоходом отметая всю “мелкую возню” политиков и дельцов, является протяженность времени. Время – самый страшный и неумолимый судья, никто и ничто не может противостоять его разрушительному влиянию. Любой человек в терминах бесконечности – ничто, любой мир – пылинка, и даже Бог, по Бродскому, не что иное, как лишь эпизод на фоне всепоглощающего потока секунд, минут, дней, столетий.

Время есть мясо немой Вселенной.

Там ничего не тикает. Даже выпав

из космического аппарата,

ничего не поймаете: ни фокстрота,

ни Ярославны, хоть на Путивль настроясь.

Вас убивает на внеземной орбите

отнюдь не отсутствие кислорода,

но избыток Времени в чистом, то есть –

без примеси вашей жизни, виде. (2)

Бродский очень просто объясняет обилие в своей поэзии античных образов и отсылок к древности: “При ближайшем рассмотрении сходство между античностью и современностью оказывается весьма ошеломительным, у наблюдателя возникает ощущение столкновения с гигантской тавтологией.

История не повторяется: она стоит.

Поэтому древние развалины – наши развалины.” (4) И разница в 2 тысячелетия не играет роли, потому что Время оперирует тысячами тысячелетий, в которых потеряются и миллионы цивилизаций.

Однако Бродский считает, что у человека все-таки есть способ преодолеть забвение Времени. Именно для этого и нужно дать точные, недвусмысленные определения окружающим явлениям, комбинации слов, которые бы начали свою жизнь отдельно от явлений, ими обозначаемых, стали бы самостоятельными, самоценными. С этой точки зрения слово намного долговечнее человека – его носителя, да и собственно явления, его породившего. По библейским канонам, Слово было вначале. По Бродскому, Слово будет всегда. “От великих вещей остаются слова языка. ” (2). Он считает, что слово – единственное, что отличает человека от всего внешнего мира, эта та хрупкая грань, за которой и есть абсолютное Ничто, пустота.

Не исключено, что на развитие этой философской концепции повлияли взаимоотношения поэта с властью, которой он таким образом косвенно отказывает в “вечной памяти” по причине ее лингвистической ущербности. Но важнее, на мой взгляд, другое: Бродский попытался заглянуть за грань непознанного, пусть не решить, но хотя бы обозначить один из главных конфликтов человечества – отторжение от природы.

Вообще говоря, Бродский – не просто поэт. На мой взгляд, русской поэзии не хватало философа, чтобы он окинул взглядом всю картину целиком и в то же время мог бы рассказать о том, что увидел. Бродский рассказал. Не знаю, хорошо это или плохо, но он сумел передать всю боль нашего времени, страх перед Ничем, спрятанный в обыденность, метафизическую тоску “и проч.” И только от нас зависит, сможет ли его слово пробиться к нам в наши микровселенные, чтобы принести туда свет откровения.

1. Бродский И. Избранные стихотворения. // М., “Панорама”, 1994г.

2. Бродский И. Часть речи. Избранные стихотворения.

// М., “Художественная литература”, 1990г.

3. Бродский И. Письма римскому другу. // Ленинград, “Экслибрис”, 1991г.

4. Вайль П., Генис А. В окрестностях Бродского. // ж. “Литературное обозрение”, 1990г., № 8.

5. Гордин Я. “Дело Бродского: история одной расправы.”

// ж. “Нева”, 1989г., № 2.

6. Лурье С. Свобода последнего слова. // ж. “Звезда”, 1990г., № 8.

7. Расторгуев А. Интуиция абсолюта в поэзии Иосифа Бродского. // ж.”Звезда”, 1993г., № 1.

8. Якимчук Н. “Я работал, я писал стихи.” Дело Иосифа Бродского. // ж. “Юность”, 1989, № 2.

Ссылка на основную публикацию
×
×