Набоков: сочинение

Творчество Владимира Набокова

Творчество Владимира Набокова произвело на меня глубокое впечатление. Блестящий русский писатель XX в., долго не признаваемый у себя на родине, он обрел славу и почитание за границей. Произведения Набокова носят психологическую «окраску». Набоков воспринимал действительность по-особому, не как литераторы старшего поколения, он не столько писатель, сколько стилист, мастер языка

Отсюда — необыкновенная оригинальность его рассказов, повестей, романов, которые оказывают на читателя настолько сильное воздействие, что даже спустя значительное время после прочтения в памяти остаются образы главных героев, сюжет и неповторимая обстановка — неясная, данная как бы сквозь туманную дымку.

Все восемь русскоязычных романов («Защита Лужина», «Приглашение на казнь», «Машенька», «Король, дама, валет», «Подвиг» и др.) посвящены поискам утраченного идеального мира, рая. Романы представляют собой своеобразный цикл — один может пояснить другой. Однако герои везде разные: различны их увлечения, характеры, судьбы.

Особенности стиля, в котором написаны романы, обусловлены темой двоемирия. Писатель делит мир героев надвое. Первый мир — это реальность, в которую погружены герои. Второй мир — мир вымысла. Подобного рода «раздвоение» происходит в результате конфликта с действительностью. Для персонажей романов Набокова выдуманный мир оказывается более реальным, менее абсурдным и жестоким, чем существующий на самом деле, это становится одной из центральных проблем.

В романе «Защита Лужина» вымышленный мир предстает в виде шахматного рая. Полный переход из мира реального в мир воображаемый для главного героя является защитой от надвигающегося безумия, вызванного неприятием действительности с ее пошлостью и регламентированностью.

Полное духовное одиночество, непонимание со стороны окружающих приводят к тому, что нелюдимый мальчик, каким мы видим героя в начале романа, к концу произведения превращается в жалкого чудака с полной неразберихой в голове и «манией» игры. Действительность для Лужина — это проекция шахматной доски. Все, что окружает героя, лишено интереса. Лужин нашел способ защититься от надвигающейся на него страшной реальности — он кончает жизнь самоубийством. Самоубийство — логический итог жизни героя, полностью перешедшего в шахматный рай.

В романе «Машенька» любовь главного героя Ганина к Машеньке символизирует тоску по утраченному раю, ушедшей молодости и беззаботности, которые он всеми силами пытается вернуть. Через весь роман проходит трепетное отношение Ганина к своим воспоминаниям о Машеньке. Чтобы полностью погрузиться в светлый и чистый мир первой любви, Ганин разрывает отношения со своей любовницей Людмилой, раздражающей его своей навязчивостью и неестественностью.

Образ Машеньки для Ганина становится живой реальностью. В его воспоминаниях она постоянно меняется, но остается такой же привлекательной, как и много лет назад. Облик Людмилы вне развития, ведь она только играет в любовь. К финалу произведения оказывается, что не только Людмила, но и сам Ганин, несмотря на поэтичность и возвышенность своей натуры, не способен на искреннюю любовь. Его удел — воспоминания. И потому в день приезда Машеньки Ганин «уже чувствовал с беспощадной ясностью, что роман его с Машенькой кончился навсегда». Он до конца исчерпал свое воспоминание о прежней любви и шагнул в новую жизнь, окончательно освободившись от прошлого. Любовь проходит через весь роман как основа, как воплощение духовного и плотского.

Роман «Подвиг» — самый «патриотичный» роман Набокова, потому что только в нем тоска по родному краю заставляет героя вернуться из эмиграции. Главный герой Мартын уходит в свой внутренний мир, в мир сказки. Ключ к его загадке — картина над кроватью, где изображена тропинка, уходящая в лес. Мечта о прекрасном и таинственном рае, волшебной сказке заставляет главного героя совершать непонятные окружающим поступки. Так, он пытается возвратиться в Россию, причем совершенно необычным способом, который окружающие Мартына люди — ординарные личности — считают совершенно безумным… Герой одинок рядом с матерью, несчастлив в любви. В кругу английских друзей он также не находит понимания. Единственным шансом избавиться от одиночества и тоски становится бегство. Финал романа — возвращение.

Набоков в своих романах подчеркивает индивидуальность героев, их внутренний мир. Грань между реальностью и миром фантазий героев настолько тонка, что почувствовать ее достаточно сложно. Романы Набокова заставляют задуматься о судьбах героев, их переживаниях. Произведения захватывают настолько, что от них невозможно оторваться, не дочитав до конца. Для меня Набоков — художник, способный изобразить мир таким, что он перестает казаться серым и унылым, наполняясь сказочными оттенками.

Понравилось сочинение » Творчество Владимира Набокова , тогда жми кнопку of your page –>

Самые популярные статьи:

Домашнее задание на тему: Творчество Владимира Набокова.

Владимир Набоков – Эссе и рецензии

Владимир Набоков – Эссе и рецензии краткое содержание

Здесь собраны эссе и рецензии с диска “ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ НАБОКОВ. ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ” выпущенного в 2005 году. Во избежание повторов, эссе, уже сожержащиеся в книгах “Набоков о Набокове и прочем. Рецензии, эссе” и “Лекции о Русской литературе. Приложение”, были безжалостно удалены. Кроме того добавлены две заметки, найденных на сайте lib.rus.ec (Памяти “А.О. Фондаминской” и “Писатели и эпоха”). Обложка выбрана случайно (просто знаю, что это хорошее издание)

Эссе и рецензии – читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

(Впервые: “Руль”, 28 октября 1921.)

Есть милая поговорка: на чужбине и звезды из олова. Не правда ли? Хороша природа за морем, да она не наша и кажется нам бездушной, искусственной. Нужно упорно вглядываться, чтобы ее почувствовать и полюбить; а, спервоначала, оранжерейным чем-то веет от чуждых деревьев, и птицы все на пружинках, и заря вечерняя не лучше сухонькой акварели. С такими чувствами въезжал я в провинциальный английский городок, в котором, как великая душа в малом теле, живет гордой жизнью древний университет. Готическая красота его многочисленных зданий (именуемых колледжами) стройно тянется ввысь; горят червонные циферблаты на стремительных башнях; в проемах вековых ворот, украшенных лепными гербами, солнечно зеленеют прямоугольники газона; а против этих самых ворот пестреют выставки современных магазинов, кощунственные, как цветным карандашом набросанные рожицы на полях вдохновенной книги.

Взад и вперед по узким улицам шмыгают, перезваниваясь, обрызганные грязью велосипеды, кудахтают мотоциклы и, куда ни взглянешь, везде кишат цари города Кэмбриджа — студенты: мелькают галстухи наподобие полосатых шлагбаумов, мелькают необычайно мятые, излучистые штаны, всех оттенков серого, начиная с белесого, облачного и кончая темно-сизым, диким, — штаны, подходящие на диво под цвет окружающих стен.

По утрам молодцы эти, схватив в охапку тетрадь и форменный плащ, спешат на лекции, гуськом пробираются в залы, сонно слушают, как с кафедры мямлит мудрая мумия, и, очнувшись, выражают одобренье свое переливчатым топаньем, когда в тусклом потоке научной речи рыбкой плеснется красное словцо. После завтрака, напялив лиловые, зеленые, синие куртки, улетают они, что вороны в павлиньих перьях, на бархатные лужайки, где до вечера будут щелкать мячи, или на реку, протекающую с венецианской томностью мимо серых, бурых стен и чугунных решеток, — и тогда Кэмбридж на время пустеет: дюжий городовой зевает, прислонясь к фонарю, две старушонки в смешных черных шляпах гагакают на перекрестке, мохнатый пес дремлет в ромбе солнечного света… К пяти часам все оживает снова, народ валом валит в кондитерские, где на каждом столике, как куча мухоморов, лоснятся ядовито-яркие пирожные.

Сижу я, бывало, в уголке, смотрю по сторонам на все эти гладкие лица, очень милые, что и говорить, — но всегда как-то напоминающие объявления о мыле для бритья, и вдруг становится так скучно, так нудно, что хоть гикни и окна перебей…

Между ними и нами, русскими, — некая стена стеклянная; у них свой мир, круглый и твердый, похожий на тщательно расцвеченный глобус. В их душе нет того вдохновенного вихря, биения, сияния, плясового неистовства, той злобы и нежности, которые заводят нас, Бог знает, в какие небеса и бездны; у нас бывают минуты, когда облака на плечо, море по колено, — гуляй, душа! Для англичанина это непонятно, ново, пожалуй заманчиво. Если, напившись, он и буянит, то буянство его шаблонно и благодушно, и, глядя на него, только улыбаются блюстители порядка, зная, что известной черты он не переступит. А с другой стороны, никогда самый разъимчивый хмель не заставит его расчувствоваться, оголить грудь, хлопнуть шапку оземь… Во всякое время — откровенности коробят его. Говоришь, бывало, с товарищем о том, о сем, о скачках и стачках, да и сболтнешь по простоте душевной, что вот, кажется, всю кровь отдал бы, чтобы снова увидеть какое-нибудь болотце под Петербургом, — но высказывать мысли такие непристойно; он на тебя так взглянет, словно ты в церкви рассвистался.

Оказалось, что в Кэмбридже есть целый ряд самых простых вещей, которых, по традиции, студент делать не должен. Нельзя, например, кататься по реке в гребной лодке, — нанимай пирогу или плот; не принято надевать на улице шапку — город-де наш, нечего тут стесняться; не полагается здороваться за руку, — и, не дай Бог, при встрече поклониться профессору: он растерянно улыбнется, пробормочет что-то, споткнется. Немало законов таких, и свежий человек нет-нет да и попадет впросак. Если же буйный иноземец будет поступать все-таки по-своему, то сначала на него подивятся — экий чудак, варвар, — а потом станут избегать, не узнавать на улице. Иногда, правда, подвернется добрая душа, падкая на зверей заморских, но подойдет она к тебе только в уединенном месте, боязливо озираясь, и навсегда исчезнет, удовлетворив свое любопытство. Вот отчего, подчас, тоской набухает сердце, чувствуя, что истинного друга оно здесь не сыщет. И тогда все кажется скучным, — и очки юркой старушки, у которой снимаешь комнату, и сама комната с ее грязно-красным диваном, угрюмым камином, нелепыми вазочками на нелепых полочках, и звуки, доносящиеся с улицы, — крик мальчишек-газетчиков: пайпа! пайпа.

Но ко всему привыкаешь, подлаживаешься, учишься в чуждом тебе подмечать прекрасное.

Блуждая в дымчатый весенний вечер по угомонившемуся городку, чуешь, что, кроме пестряди и суеты жизни нашей, есть в самом Кэмбридже еще иная жизнь, жизнь пленительной старины. Знаешь, что ее большие, серые глаза задумчиво и безучастно глядят на выдумки нового поколения, как глядели сто лет тому назад на хромого, женственного студента Байрона и на его ручного медведя, запомнившего навсегда родимый бор, да хитрого мужичка в баснословной Московии.

Промахнуло восемь столетий: саранчой налетели татары; грохотал Иоанн; как вещий сон, по Руси веяла смута; за ней новые цари вставали золотыми туманами; работал Петр, рубил сплеча и выбрался из лесу на белый свет; — а здесь эти стены, эти башни все стояли, неизменные, и все так же, из году в год, гладкие юноши собирались при перезвоне часов в общих столовых, где, как ныне, лучи, струясь сквозь расписные стекла высоких окон, обрызгивали плиты бледными аметистами, — и все так же перешучивались они, юноши эти, — только, пожалуй, речи были бойчее, пиво пьянее…

Я об этом думаю, блуждая в дымчатый весенний вечер по затихшим улицам. Выхожу на реку. Долго стою на выгнутом жемчужно-сером мостике, и поодаль мостик такой же образует полный круг со своим отчетливым, очаровательным отражением. Плакучие ивы, старые вязы, празднично пышные каштаны холмятся там и сям, словно вышитые зелеными шелками по канве поблекшего, нежного неба. Тускло пахнет сиренью, тиневеющей водой… И вот по всему городу начинают бить часы… Круглые, серебряные звуки, отдаленные, близкие, проплывают, перекрещиваясь в вышине и на несколько мгновений повиснув волшебной сеткой над черными, вырезными башнями, расходятся, длительно тают, близкие, отдаленные, в узких, туманных переулках, в прекрасном вечернем небе, в сердце моем… И глядя на тихую воду, где цветут тонкие отражения — будто рисунок по фарфору, — я задумываюсь все глубже, — о многом, о причудах судьбы, о моей родине и о том, что лучшие воспоминания стареют с каждым днем, а заменить их пока еще нечем…

Читайте также:  Лермонтов: сочинение

Писатели и эпоха (эссе)

ПИСАТЕЛИ И ЭПОХА

Иногда я пытаюсь угадать, какой представится наша эпоха человеку XXI века. Казалось бы, мы имеем уже то преимущество над предками, что наша техника открыла некоторые способы более или менее непрерывной фиксации времени. Принято думать, что лучший портрет века, созданными писателем самым беспристрастным, скажет нам меньше, чем серенькое мельканье какой-нибудь устаревшей, сбивчивой фильмы. Метод современной кинематографии, казалось бы, дающий нам идеально точное изображение жизни, будет, наверное, так отличен от метода, каким воспользуются наши правнучатые племянники, что движение нынешней эпохи в их восприятии (тусклое мерцание на перекрестке – кишенье автомобилей, исчезнувших навсегда) исказится из-за самого стиля кадра, из-за того старческого и нелепого облика, который обретают в наших глазах гравюры, изображающие события минувшего века. Иными словами, у наших потомков не будет непосредственного ощущения реальности. Человек никогда не будет властителем времени – но как заманчиво хотя бы замедлить его ход, чтобы не спеша изучить этот тающий оттенок, этот уходящий луч, эту тень, чей ускользающий бархат недоступен нашему осязанью.

Залитый солнцем день, может быть, слишком жаркий; будет дождь, Я смотрю в окно, я высовываюсь во двор, я хочу выйти из моего времени и нарисовать улицу в той ретроспективной манере, которая будет совершенно естественной для наших потомков и которой я так завидую.

Синий автомобиль остановился у тротуара. Небо, синеватая гуашь, отражается в полированном капоте, и расколотая шахматная доска мостовой вздыбилась и кренится в лаковой глубине дверцы. Этот автомобиль, мостовая, одежда прохожих, особый расклад фруктов и овощей в угловой витрине, два огромных гнедых першерона, впряженных в мебельный фургон, гудение аэроплана над крышами – все это, собранное вместе, дает мне чувство настоящей реальности, той комбинации, которая будет возможной еще завтра, но распадется двадцать лет спустя. Я пытаюсь представить себе все это как воскресшее прошлое, я силюсь разглядеть гуляющих, одетых по вчерашней моде, мне почти удается заметить в этом автомобиле что-то, сам не знаю что, плохонькое, бесформенное, что поражает нас при виде какой-нибудь кареты в историческом музее. Тщетные эксперименты, вызывающие легкое головокруженье, непривычное смещение пространства, как бывает, когда лежишь навзничь на песке, запрокинув голову, и смотришь на идущих вверх ногами (сгибается колено, ступня точно отталкивает землю) – и вдруг на мгновение рождается зримое ощущение гравитации. Но эти мгновения коротки, душа снова захвачена привычками повседневной жизни. А потом говоришь себе: среди вещей, вставших, кажется, в том единственном порядке, который создает данную реальность, есть и такие, что просуществуют долго – суетливое чириканье воробьев, зелень сирени, ниспадающая на ограду, белая грудь и серый круп гордого облака, скользящего по влажной синеве июньского неба.

Жадность, с какой мы стремимся поймать время, завладеть им, отражается на ударении, падающем на слово “наша”, когда мы говорим о нашей эпохе. Владение призрачное, ибо время бежит сквозь пальцы, и сегодняшнее обобщение завтра не будет верно.

Снег прошлого, а не мрамор вечности я хотел бы видеть и осязать.

Ибо на самом деле мы обладаем лишь бледным образом, безжизненным телом времени, которое ушло навсегда. Мы так старательно изучаем его, мы напяливаем на него столько систем и удобных названий, что почти готовы верить: в XIII веке люди знали не хуже нас, что живут в Средневековье.

Вот удивились бы мы, увидев, какой ярлык наклеит на ХХ век будущий историк…

Человек завтрашний будет исследовать останки человека сегодняшнего, но только последнему дано уловить движения, краски, линии своего живого тела, скелет которого ему не виден. Историк настоящего, историк прошлого – оба не много знают о времени. Все, что мы можем сказать о нашей эпохе, есть скорее искусство, чем наука. Тот философ, который два или три года назад написал толстый труд, где в качестве символа эпохи вывел короткую юбку, должен теперь чувствовать себя идиотом, если случается ему просматривать журналы мод или просто выглянуть в окно. С другой стороны, есть поэты, которые считают, что небоскребы – лучшее, что имеется в современности, тогда как архитекторы (а именно мнение специалиста всегда важно) говорят нам, что тенденция времени выражается скорее в строительстве домов маленьких и низких. Вот поэтому я ужасно боюсь символов (или симптомов) того, что принято называть “нашей эпохой”. Тем более, что в каждой стране – свои идолы.

Синий автомобиль уехал, небо затянуто тучами, скоро пойдет дождь, на улице Альжезирас драка, подводная лодка, скользящая по направлению к полюсу, господин без пиджака, убивающий топором жену в провинциальном тихом городе, встреча политиков в Англии, путешественник, затерявшийся в горах Тибета, капли дождя, одна, вторая, третья – и потом все вместе, колотящие о мое стекло.

Нет, я отнюдь не систематизатор, и душа моя не устроена так тонко, чтобы улавливать идеи и течения, характерные для времени. Мне не кажется, что этот век хуже какого-нибудь другого, у него есть мужество, доброта, талант, он чудесно играет в мяч, он думает, он много трудится, словом, он…

Но вот уже ловлю себя на приклеивании сомнительной таблички, названия улицы, которое изменится при будущем правительстве, цветной этикетки отеля, которая зачахнет на старом чемодане.

Перевод с французского О. Сконечной

(Впервые “Les ecrivains et l’epoque”, в журнале “Le Mois”, Paris, 1931, juin – juillet, 137 – 139, под псевдонимом Vladimir Sirine)

О творчестве В. В. Набокова

В 1930-е гг. Набоков пишет рассказы, 7 романов, пьесы “Изобретение Вальса” и “Событие”. Обобщение психологического опыта – мемуары.

Особая страница творчества – работы по истории русской и западной литературы, трехтомные примечания к собственному переводу “Евгения Онегина”.

В 1938 г. Набоков переезжает в Париж, в 1940 – в США. Это конец русскоязычного писателя Сирина и рождение англоязычного Набокова. На английском написаны романы “Другие берега”, “Лолита”, “Пнин”, “Ада”.

Литература для Набокова

Это переход к миру пошлости . Но, попадая в мир пошлости, Набоков определяет его не как подлинный мир, а как мир призраков, иллюзий,-Утраченное право на социальный аристократизм Набоков воплотил в аристократизм эстетический.

Метод Набокова – мистификация, игра, пародия, в чем прослеживаются традиции Стерна, Гюго, Эдгара

Набоков – писатель-интеллектуал, превыше всего ставящий игру воображения, ума. Его волнуют проблемы одиночества и свободы; личность и власть, дар и судьба преломляются в стилистической изощренности и виртуозности. Это резко выделяет его из традиционной русской литературы, где форма была подчинена нравственной, “учительской” задаче.

Главной чертой набоковского романа является отсутствие характера в традиционно-реалистическом смысле. Набоков создает не столько характер, сколько манекен, куклу. Герои – исполнители авторской воли, лишенные мотивации и логики поступков.

Набоков утверждал новую, неприемлемую для русской литературы этическую систему, которая основана на принципиальном индивидуализме и пафосе общественного неслужения. Это вело и к разрыву с эстетической традицией русской литературы, влекло к разрушению реалистического характера, к модернизму. Эстетизм стал качеством художественного мира.

Он проявился в усложненности стиля, феноменальности метафор. В мире Набокова нет реальности вообще, а есть множество субъективных образов реальности, отсюда и множественность трактовок произведения. Всеми этими эстетическими приемами Набоков предвосхитил постмодернизм.

8 класс. Структура раздела “Тепловые явления” № урока Дата урока Тема изучаемого материала Домашнее задание 1 14.03 Тепловое состояние тела. Температура. Измерение температуры. Лабораторная работа № 11 “Измерение температуры с помощью разных термометров” §42, с 164-167;.

Тест “Духовная сфера” 10 класс Тест “Духовная сфера” 1. Понятие ” культура” в широком смысле включает в себя: 1) все, что создано человеком 2) только духовные ценности 3) исключительно правила культурного поведения 4) только высшие.

Сочинение на тему “Борьба за Блока” “Борьба за Блока” И. Машбиц-Веров О Блоке имеется огромная литература. Его творчество осмысливалось самым различным образом, нередко – полярно противоположно. Удивительного в этом нет. Еще в 20-х годах Л. Лозинский.

Конспект урока для 1 класса “Кукла Катя в гостях у ребят” Муниципальное бюджетное дошкольное образовательное учреждение “Центр развития ребенка – детский сад № 55 “Золотой ключик” Конспект урока для 1 класса “Кукла Катя в гостях у ребят” Подготовил воспитатель Бавеян Ирина.

Как быстро выучить стих 1 Шаг Чтобы быстро выучить стих, читать его надо вслух. Сделайте это 2-3 раза. 2 Шаг При чтении постарайтесь выстраивать ассоциации, представить ситуацию, показанную в стихотворении. После этого у вас.

Конспект урока экологии “Сохранить природу – сохранить жизнь” ” Сохранить природу – сохранить жизнь” Учитель математики и физики, 1 квалификационной категории, Классный руководитель Черных Валентина Львовна Цель: Воспитание чувства любви к природе, Уважения ко всему живому, Помочь учащимся.

Правила поведения при грозе. Правила и полезные советы для школьников Прежде чем отправиться на прогулку за город, узнайте прогноз погоды. Если, согласно этому прогнозу, ожидается гроза, возьмите с собой зонт или плащ из непромокаемого материала. Духота – это верный признак.

Сочинение на тему мое отношение к чичиковому – гоголь Когда читаешь произведение “Мертвые души”, очень удивляет необыкновенно доброе отношение Николая Васильевича Гоголя к России и русским людям. С каким страданием и участием, с какой тревогой он пишет о своих.

Консультация для родителей. Подготовка ребенка к детскому саду Как подготовить ребенка к детскому саду. Советы и рекомендации Автор: Удалова Ольга Петровна, воспитатель МБДОУ № 128 “Рыбачок “, г. Мурманск. 1.Если вы решили отдать малыша в дошкольное учреждение, представьте.

Сочинение Уайльд О. Портрет Дориана Грея. Краткое изложение – сочинение -4 Сочинение на тему : Уайльд О. Произведение “Портрет Дориана Грея” В солнечный летний день талантливый живописец Бэзил Холлуорд принимает в своей мастерской старого друга лорда Генри Уоттона – эстета-эпикурейца.

Урок для 11 класса на тему “Устройства ввода информации” Тема урока: “Устройства ввода информации” Целевая аудитория: 11 класс Цель: Научиться работать с устройствами ввода информации. Задачи: Изучить основные устройства ввода информации. Знать основные характеристики и функции устройств ввода. Содействовать.

“Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил”, анализ Произведение “Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил” было написано известным русским писателем Михаилом Евграфовичем Салтыковом-Щедриным в 1869 году. К этому времени сатирика уже отправляли в ссылку за.

Для школьников изменили нормативы Для школьников изменили нормативыУроки физкультуры станут легче, поскольку школьникам будут преподавать также теорию физической подготовки. Новая учебная программа для старшеклассников будет действовать с сентября этого года. На днях МОНмолодежьспорт разослало.

“Жемчужное зерно” урока В нашей читательской почте существует определенный процент писем, которые мы прочитываем, но не публикуем. Причины разные; чаще всего нас не устраивает уровень предлагаемого на уроке разговора или стилистическое его оформление.

Генетика – наука о закономерностях наследственности и изменчивости. Г. Мендель – основоположник генетики Вопрос 1. Дайте определения понятий “наследственность” и “изменчивость”. Наследственность – это способность живых организмов передавать свои признаки, свойства и особенности развития следующему поколению. Она обеспечивает материальную и функциональную преемственность поколений.

Конспект урока для 9 класса “Коэффициент полезного действия” Автор: Даутова Гульсесек Вазировна Место работы: МОУ СОШ им. Исхакова А. С. с. Уральск Должность: Учитель физики Источники материалов: В. И. Лукашик, В. И. Иванова, сборник задач для 7-9 классов.

Інтерактивне навчання учнів Інтерактивне навчання учнів . Структура інтерактивного уроку. У сучасній дидактиці основними відмінностями інтерактивної освіти від традиційної визначають: відсутність присилування активізації пізнавальної діяльності; достатньо швидке залучення учнів до активної діяльності; самостійний.

“Скупой рыцарь”, анализ пьесы Пушкина История создания “Скупой рыцарь” был задуман в 1826 г., а закончен в Болдинскую осень в 1830 г. Напечатан в 1836 г. в журнале “Современник”. Пушкин дал пьесе подзаголовок “Из Ченстоновой.

Необычайные похождения Ильи Эренбурга и его учеников Когда вступившего в восьмой десяток Эренбурга распекал Никита Сергеевич Хрущев за то, что тот полушутя предлагал распространить борьбу за мир на сферу культуры, партийный вождь, возможно, и не догадывался, что.

Читайте также:  Сатирическая проза 2030-х годов: сочинение

Анализ романа “Портрет Дориана Грея” В этом романе наиболее полно воплотился эстетический идеал Уайльда: абсолютизация творчества и творческой личности, противопоставление внутреннего мира человека бездушной, грубой реальности, провозглашение наслаждения смыслом существования . Тему соотношения эстетических проблем.

Сейчас вы читаете: О творчестве В. В. Набокова

«Значение для русской литературы творчества Набокова»

Когда разговор заходит о стилистическом мастерстве в русской прозе, сразу вспоминают Владимира Владимировича Набокова, с некоторых пор, увы, русско-американского писателя. Набокову пришлось пережить основные социальные и политические конфликты XX века — революцию, эмиграцию, фашизм. Жизнь его литературных героев связана именно с этими событиями.

Набоков — писатель нового типа. Одни считают, что отступничество от русской литературной традиции погубило талант писателя, другие, напротив, уверены, что это помогло обрести ему величие. Тем не менее Набокова пытался провозгласить своим наследником Иван Алексеевич Бунин, любовно приветствовал Владислав Ходасевич, а Нина Берберова назвала его оправданием русской эмиграции.

Феномен Владимира Набокова загадочен. Часть загадки — в его самобытной индивидуальности, часть — в судьбе писателя. На творчестве Набокова отразилось духовное одиночество, ведь он пережил страшную катастрофу — потерю России, но его герои, как и он сам, бережно хранят ее в своей памяти.

Стихи Набокова о детстве говорят о первой встрече ребенка с миром, частицах этого мира, вырванных из уносящегося потока времени. Здесь и пробуждение в петербургском доме, и зимние прогулки по “серебряному раю” — Юсуповскому саду, и игры, и рисование.

В этих стихах присутствуют и болезни: «… и в детской сумрачно горит Рождественская скарлатина Или пасхальный дифтерит..»; и визит к зубному врачу, и весенняя охота за бабочками. Этот интерес растянется на всю жизнь, превратив Набокова в крут юго энтомолога — специалиста по чешуекрылым; его именем будет названа одна из их прелестных представительниц.

Стремление возвратиться домой с годами становится все более несбыточным. И у Набокова возникает идеальный образ Дома, который в его стихах, рассказах и романах живет собственной полнокровной жизнью. Как в его прозе, так и в стихах проявляется и крепнет способность тайного узнавания любимого образа. Так, в морском прибое слышится ему “шум тихий родины моей” (”Тихий шум”). А ночной европейский полустанок обрастает милыми сердцу подробностями железнодорожной станции под Петербургом; “…чернеющий навес, и мокрая скамья, /И станционная икона…” (”В поезде”).

Владимир Набоков с особой глубиной ощущал красоту, силу и богатейшие выразительные возможности родного языка. С трепетной любовью относился мастер к своему сокровищу:

Тебе, живой, тебе, моей прекрасной
Вся жизнь моя, огонь несметных свеч.
Ты станешь вновь, как воды, полногласной,
И чистой, как на солнце меч.
Так молится ремесленник ревнивый
и рыцарь твой, родная речь!
(”Молитва”)
Стихи Набокова часто разбросаны по романам и повестям. Вот известные строки стихотворения из романа “Дар”:
О, поклянись, что веришь в небылицу,
Что будешь только вымыслу верна,
Что не запрешь души своей в темницу,
Не скажешь, руку протянув, стена.

В материи стиха, в его поэтическом веществе ощущается пушкинско-блоковские обозначения тайны и свободы искусства. Вспомним у Пушкина: “Над вымыслом слезами обольюсь…” и у Блока: “Вхожу я в темные храмы…” Стихи Набокова в его эпических произведениях помогают ему скрепить собственную прозу, как бы подтвердить верность идеи, потому что принято разуметь поэзию гласом Божьим. Автор из своих неясных, смутных видений выращивает и оформляет самостоятельный мир. Потом начинается игра в этот мир. Еще в 1919 году, в России, Набоков-поэт говорит:

Приветствую тебя, мой неизбежный день.
Все шире, шире даль, светлей, разнообразней,
И на звенящую, на первую ступень
Всхожу, исполненный блаженства и боязни.

По явно просматривающимся вехам творчества Набокова видно, что его проза являлась вдохновительницей его поэзии. В начале тридцатых годов Набоков пишет роман «Подвиг», в котором фигурирует придуманная им страна “Зоорландия”. Это своего рода образ России, потерянной во времени и пространстве. Постепенно Набоков в свой поэтический венок начинает вплетать тему возвращения в Россию-Зоорландию. Обстановке абсолютного тоталитаризма герой противостоять не собирается. Лишь один трогательный романтизм, с которым он “беспаспортной тенью” пробирается отстаивать от дикарей свои “игрушки”:
Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать;
и вот меня ведут к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Во время работы над романом “Подвиг” написано и стихотворение “Ульдаборг” с подзаголовком “Перевод с зоорландского”:

Смех и музыка изгнаны.
Страшен Ульдаборг, этот город немой:
Ни садов, ни базаров, ни башен,
И дворец обернулся тюрьмой.
Математик там плачется кроткий,
там — великий бильярдный игрок.
Нет прикрас никаких у решетки.
О, хотя бы железный цветок!
Хоть бы кто-нибудь песней прославил,
Как на площади, пачкая снег,
королевских детей обезглавил
их Торвальта силач-дровосек.
Но последний давно удавился,
Сжег последнюю скрипку палач,
И в Германию переселился
В опаленных лохмотьях скрипач.

Из приведенного отрывка ясно, что мимо его Зоорландии пройти нельзя. Но с некоторого времени тема “Иная страна, иные берега” стала обычным, блестяще отработанным приемом Набокова, с помощью которого он раскрывал жизнь своих поэтических и прозаических героев. Поэт Ходасевич писал о Набокове. “Одна из главных задач его именно показать, как живут и работают приемы”.

Набоков публиковался под псевдонимом “Сирин”, что обозначает вещую птицу. Выбор псевдонима многое объясняет в его творческих намерениях и приемах. Самое главное в творчестве Набокова — это его внутренняя драма. Россию русскому человеку не может заменить никакая придуманная или даже настоящая Зоорландия.

Набоков-писатель — творец особого мира, созданного его воображением. Он волен распоряжаться этим миром и его героями, “своими представителями” , по личному усмотрению. Конечная цель — увековечение творческой личной победой над забвением и смертью. И память художника — главный его помощник в осуществлении этой цели. Она — сокровищница, откуда он черпает материал для своего “нерукотворного памятника”.
Набоков щедро, широко, с виртуозной изобретательностью рассыпает самого себя в своих сочинениях, прозаических и поэтических. Происходит величайшая отдача: все то, чем он был вскормлен и напоен в годы детства и юности, преображается в высокое искусство.
В чем-то проза Набокова напоминает реку. Чистая вода живою языка, “драгоценные мелочи” русского пейзажа, неожиданные повороты русла. Опытным взглядом соединены в его рассказах великолепные описания природы. Зимнее утро в деревне, длинный летний день, ландшафт, пробегающий мимо окна вагона. Здесь же и психологический рисунок человеческой души: обида, страдание, любовь.

Представителем автора служит герой двух его рассказов — “Обида” и “Лебеда” — мальчик Путя Шишков. Он нарисован в обстановке городского дома его отца. Всему окружению Пути, его сверстникам, воспитателям и домашним придан облик реально живших людей. Автор бережно, с мягкой иронической усмешкой передает атмосферу своего незабываемого детства. Пора детства названа писателем тем далеким временем, “чей длинный луч находит так много изобретательных способов достичь меня”, — напишет позже Набоков.

Рассказ “Совершенство” также изобилует автобиографическими подробностями. Герой его — Иванов — русский эмигрант, живущий в Берлине. Это бедный учитель, он сопровождает своего ученика на балтийский морской курорт. Иванов — обыкновенный человек, каких тысячи, о чем свидетельствует его фамилия И он мечтает о том, чтобы познать сущность вещей, проникнуть и в смысл природы, и в человеческую душу.
Однако между человеком и миром стоит преграда, некое невидимое глазу стекло: “Его мысль трепетала и ползла вверх и вниз по стеклу, отделявшему ее от невозможного при жизни совершенного соприкосновения с миром”. Иванов погибает, когда бросается в воду в костюме и очках, спасая своего воспитанника. И стекло это исчезает, как слетают очки. Душа его отделяется от тела и оказывается по ту сторону стекла. Наконец наступает то “совершенное соприкосновение с миром”, о котором мечтал Иванов, и его освобожденная душа парит не над частью, а над всем Балтийским морем, то есть и над берегом его детства. После смерти героя душа получает ответы на все мучившие его вопросы.
Набоков верит в способность духа высвободиться из своей физической оболочки, парить над ней, соприкасаться с Истиной. После смерти — так считал писатель— наступает иной, нам неведомый отсчет времени, происходит непостижимое при жизни человека таинство. Первый его этап — удаление стекол-перегородок, прозрение, переход, погружение в иной мир — в “простоту совершенного блага”.

С большой глубиной эта тема разработана в рассказе “Рождество’, действие которого происходит и России, в деревне. Этой деревне автор придает точные черты отцовского имения в Выре. Есть в рассказе описание фамильного склепа деда Набокова. Герой рассказа — Слепцов, владелец дома. Он перевозит гроб с телом своего сына-подростка из Петербурга в деревню. Слепцов остается один во флигеле, откуда видна сельская церковь: “…над белыми крышами придавленных изб, за легким серебряным туманом деревьев, слепо сиял церковный крест”.Герой переживает крайне напряженный, трагический момент своей жизни — он только что похоронил сына. Невозможность вернуть его пронзает Слепцова острой болью, он приходит в отчаяние: “…ему показалось, что до конца понятна, до конца обнажена земная жизнь — горестная до ужаса, унизительно бесцельная, бесплодная, лишенная чудес”. И в это время происходит чудо: согретая теплым воздухом (в доме протопили печи), из кокона, найденного в коробке умершего мальчика, является на свет прекрасная тропическая бабочка. Автор с мягким сочувствием указывает человеку с фамилией Слепцов на его душевную слепоту — ведь эта “понятность”, “бесплодность” жизни, которую он ощутил, есть на самом деле заблуждение. Человеку явлено чудо рождения, таинственное и прекрасное, чудо Рождества (действие рассказа происходит в рождественскую ночь). Слепцов же “слеп”, и крест на сельской церкви сияет ему “слепо”.
Прозу Набокова можно сравнить с мозаичными узорами калейдоскопа. Перед художником — кусочки жизни, “драгоценные мелочи”. Как из цветных стеклышек, складывает он из них узоры. Вот он поворачивает волшебный калейдоскоп, и возникает невиданный узор, сияющее произведение. Тема “узоров”, “игры в узоры” сопрягается v Набокова с мастерством составления шахматных задач, чем он увлекался многие годы. “В этом творчестве, — писал он, — есть точки соприкосновения с сочинительством”. Шахматную задачу он называл “созвездием”, “планетариумом мысли”, “оледенелым озером времени”. Чем же так занимательна для людей выдумка, “игра в узоры”? Почему она становится делом жизни, любимой профессией, смыслом существования, а плоды этой игры, одеваясь в переплет, превращаются в сокровища?

Ответ на эти вопросы лежит в духовной области и связан с актом творения новой, художественной реальности — с единственным видом человеческой деятельности, имеющим не земные, а “небесные” корни. Именно творчество делает человека сопричастным Творцу, дает ему власть над пространством и временем, способность видеть мир по-новому —и самому творить его. Суть творчества — прорыв за пределы видимого мира. На это Набоков прямо указывает в стихотворении “Как я люблю тебя”.
…есть в этом вечернем
воздухе порой
лазейки для души,
просветы в тончайшей ткани мировой.

Герои произведений Набокова никогда не усомнятся, что память, фантазия живые сами по себе. Их выбор в окружающем мире не может быть расценен иначе как гибель. Но характерно для этих героев то, что они не умирают в буквальном смысле, а переходят в тот запредельный мир, который всю реальную жизнь занимал их воображение и помыслы. Например, в романе ‘Приглашение на казнь” такой переход описан следующим образом: “Все расползалось. Все падало. Винтовой вихрь забирал и крутил пыль, тряпки, крашеные щепки, мелкие обломки позлащенного гипса, картонные кирпичи, афиши; летела сухая мгла; и Цинциннат пошел среди пыли, и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему”.
Состояния героев Набокова кажутся читателю естественными.

В этом есть какая-то тайна. Писатель так подает героя, что при всех его “вывертах” мы замечаем их лишь в момент кульминации, то есть в момент исчезновения из нашего поля зрения. Например, Лужин — явно в метафизическом ореоле: над книгами он не задумывается, “стихи он плохо понимает из-за рифм, рифмы ему в тягость”. Но тем не менее Лужин удивляет своих весьма эрудированных и образованных знакомых: “И странная вещь: несмотря на то что Лужин прочел в жизни еще меньше книг, чем она, гимназии не кончил, ничем другим не интересовался, кроме шахмат, — она чувствовала в нем призрак какой-то просвещенности, недостающей ей самой”. Невежественный Лужин “таил в себе едва уловимую вибрацию, тень звуков, когда-то слышанных им”.

Читайте также:  Ершов: сочинение

Значение для русской литературы творчества Набокова состоит прежде всего в том, что он осмыслил ее саму в романе “Дар”. Русскую литературу он сделал главным героем романа и олицетворил ее с отечеством. Хотя, возможно, это вопрос спорный.

Эпиграф к роману Набоков позаимствовал из “Учебника русской грамматики”. Этим он явно хотел подчеркнуть, насколько распространены были эти истины в сознании русских людей. В условиях эмиграции одна из них: “Россия — наше Отечество” приобрело сразу и ироническое, и трагическое значение. Набоков говорит в романе о непрочности в XX веке самых исконных понятий. Он дает понять, что русские эмигранты — люди, для которых ни советская Россия, ни чужбина не могут стать новым отечеством. Трагическое ощущение!

Однако, писатель не зацикливается на роковых чувствах. Он тут же иронически изображает этих же “людей без отечества” на вечерах в доме Чернышевских. В той же иронической манере он описывает русских хозяев квартиры, которую снимает герой, сумбур собраний союза литераторов и т. д. Основная спасительная идея здесь, по-моему, в образе “вечной” России, ключи от которой герой увез с собой.

Далее писатель концентрирует внимание на судьбе и творчестве писателя, на явлениях подсознательных, даже космических. Здесь он, явно используя личный опыт, показал все важнейшие составляющие творчества: жизнь писателя, жизнь его сознания, историю замыслов произведения, подтвердив тем самым заветную свою мысль, что творческая память способна воскресить прошлое и обессмертить его.

Владимир Набоков – Эссе и рецензии

99 Пожалуйста дождитесь своей очереди, идёт подготовка вашей ссылки для скачивания.

Скачивание начинается. Если скачивание не началось автоматически, пожалуйста нажмите на эту ссылку.

Описание книги “Эссе и рецензии”

Описание и краткое содержание “Эссе и рецензии” читать бесплатно онлайн.

Здесь собраны эссе и рецензии с диска “ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ НАБОКОВ. ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ” выпущенного в 2005 году. Во избежание повторов, эссе, уже сожержащиеся в книгах “Набоков о Набокове и прочем. Рецензии, эссе” и “Лекции о Русской литературе. Приложение”, были безжалостно удалены. Кроме того добавлены две заметки, найденных на сайте lib.rus.ec (Памяти “А.О. Фондаминской” и “Писатели и эпоха”). Обложка выбрана случайно (просто знаю, что это хорошее издание)

(Впервые: “Руль”, 28 октября 1921.)

Есть милая поговорка: на чужбине и звезды из олова. Не правда ли? Хороша природа за морем, да она не наша и кажется нам бездушной, искусственной. Нужно упорно вглядываться, чтобы ее почувствовать и полюбить; а, спервоначала, оранжерейным чем-то веет от чуждых деревьев, и птицы все на пружинках, и заря вечерняя не лучше сухонькой акварели. С такими чувствами въезжал я в провинциальный английский городок, в котором, как великая душа в малом теле, живет гордой жизнью древний университет. Готическая красота его многочисленных зданий (именуемых колледжами) стройно тянется ввысь; горят червонные циферблаты на стремительных башнях; в проемах вековых ворот, украшенных лепными гербами, солнечно зеленеют прямоугольники газона; а против этих самых ворот пестреют выставки современных магазинов, кощунственные, как цветным карандашом набросанные рожицы на полях вдохновенной книги.

Взад и вперед по узким улицам шмыгают, перезваниваясь, обрызганные грязью велосипеды, кудахтают мотоциклы и, куда ни взглянешь, везде кишат цари города Кэмбриджа — студенты: мелькают галстухи наподобие полосатых шлагбаумов, мелькают необычайно мятые, излучистые штаны, всех оттенков серого, начиная с белесого, облачного и кончая темно-сизым, диким, — штаны, подходящие на диво под цвет окружающих стен.

По утрам молодцы эти, схватив в охапку тетрадь и форменный плащ, спешат на лекции, гуськом пробираются в залы, сонно слушают, как с кафедры мямлит мудрая мумия, и, очнувшись, выражают одобренье свое переливчатым топаньем, когда в тусклом потоке научной речи рыбкой плеснется красное словцо. После завтрака, напялив лиловые, зеленые, синие куртки, улетают они, что вороны в павлиньих перьях, на бархатные лужайки, где до вечера будут щелкать мячи, или на реку, протекающую с венецианской томностью мимо серых, бурых стен и чугунных решеток, — и тогда Кэмбридж на время пустеет: дюжий городовой зевает, прислонясь к фонарю, две старушонки в смешных черных шляпах гагакают на перекрестке, мохнатый пес дремлет в ромбе солнечного света… К пяти часам все оживает снова, народ валом валит в кондитерские, где на каждом столике, как куча мухоморов, лоснятся ядовито-яркие пирожные.

Сижу я, бывало, в уголке, смотрю по сторонам на все эти гладкие лица, очень милые, что и говорить, — но всегда как-то напоминающие объявления о мыле для бритья, и вдруг становится так скучно, так нудно, что хоть гикни и окна перебей…

Между ними и нами, русскими, — некая стена стеклянная; у них свой мир, круглый и твердый, похожий на тщательно расцвеченный глобус. В их душе нет того вдохновенного вихря, биения, сияния, плясового неистовства, той злобы и нежности, которые заводят нас, Бог знает, в какие небеса и бездны; у нас бывают минуты, когда облака на плечо, море по колено, — гуляй, душа! Для англичанина это непонятно, ново, пожалуй заманчиво. Если, напившись, он и буянит, то буянство его шаблонно и благодушно, и, глядя на него, только улыбаются блюстители порядка, зная, что известной черты он не переступит. А с другой стороны, никогда самый разъимчивый хмель не заставит его расчувствоваться, оголить грудь, хлопнуть шапку оземь… Во всякое время — откровенности коробят его. Говоришь, бывало, с товарищем о том, о сем, о скачках и стачках, да и сболтнешь по простоте душевной, что вот, кажется, всю кровь отдал бы, чтобы снова увидеть какое-нибудь болотце под Петербургом, — но высказывать мысли такие непристойно; он на тебя так взглянет, словно ты в церкви рассвистался.

Оказалось, что в Кэмбридже есть целый ряд самых простых вещей, которых, по традиции, студент делать не должен. Нельзя, например, кататься по реке в гребной лодке, — нанимай пирогу или плот; не принято надевать на улице шапку — город-де наш, нечего тут стесняться; не полагается здороваться за руку, — и, не дай Бог, при встрече поклониться профессору: он растерянно улыбнется, пробормочет что-то, споткнется. Немало законов таких, и свежий человек нет-нет да и попадет впросак. Если же буйный иноземец будет поступать все-таки по-своему, то сначала на него подивятся — экий чудак, варвар, — а потом станут избегать, не узнавать на улице. Иногда, правда, подвернется добрая душа, падкая на зверей заморских, но подойдет она к тебе только в уединенном месте, боязливо озираясь, и навсегда исчезнет, удовлетворив свое любопытство. Вот отчего, подчас, тоской набухает сердце, чувствуя, что истинного друга оно здесь не сыщет. И тогда все кажется скучным, — и очки юркой старушки, у которой снимаешь комнату, и сама комната с ее грязно-красным диваном, угрюмым камином, нелепыми вазочками на нелепых полочках, и звуки, доносящиеся с улицы, — крик мальчишек-газетчиков: пайпа! пайпа.

Но ко всему привыкаешь, подлаживаешься, учишься в чуждом тебе подмечать прекрасное.

Блуждая в дымчатый весенний вечер по угомонившемуся городку, чуешь, что, кроме пестряди и суеты жизни нашей, есть в самом Кэмбридже еще иная жизнь, жизнь пленительной старины. Знаешь, что ее большие, серые глаза задумчиво и безучастно глядят на выдумки нового поколения, как глядели сто лет тому назад на хромого, женственного студента Байрона и на его ручного медведя, запомнившего навсегда родимый бор, да хитрого мужичка в баснословной Московии.

Промахнуло восемь столетий: саранчой налетели татары; грохотал Иоанн; как вещий сон, по Руси веяла смута; за ней новые цари вставали золотыми туманами; работал Петр, рубил сплеча и выбрался из лесу на белый свет; — а здесь эти стены, эти башни все стояли, неизменные, и все так же, из году в год, гладкие юноши собирались при перезвоне часов в общих столовых, где, как ныне, лучи, струясь сквозь расписные стекла высоких окон, обрызгивали плиты бледными аметистами, — и все так же перешучивались они, юноши эти, — только, пожалуй, речи были бойчее, пиво пьянее…

Я об этом думаю, блуждая в дымчатый весенний вечер по затихшим улицам. Выхожу на реку. Долго стою на выгнутом жемчужно-сером мостике, и поодаль мостик такой же образует полный круг со своим отчетливым, очаровательным отражением. Плакучие ивы, старые вязы, празднично пышные каштаны холмятся там и сям, словно вышитые зелеными шелками по канве поблекшего, нежного неба. Тускло пахнет сиренью, тиневеющей водой… И вот по всему городу начинают бить часы… Круглые, серебряные звуки, отдаленные, близкие, проплывают, перекрещиваясь в вышине и на несколько мгновений повиснув волшебной сеткой над черными, вырезными башнями, расходятся, длительно тают, близкие, отдаленные, в узких, туманных переулках, в прекрасном вечернем небе, в сердце моем… И глядя на тихую воду, где цветут тонкие отражения — будто рисунок по фарфору, — я задумываюсь все глубже, — о многом, о причудах судьбы, о моей родине и о том, что лучшие воспоминания стареют с каждым днем, а заменить их пока еще нечем…

1922 РУПЕРТ БРУК

(Литературный альманах “Грани”, 1922. Кн. 1. С. 212–231.)

Я видел их; я любовался ими долго; они, чуть всхлипывая, плавали, без устали плавали туда и сюда за стеклянной преградой, в дымке воды неподвижной, бледно-зеленой, как дрема, как вечность, как внутренний мир слепца. Они были огромные, округлые, красочные: казалось, фарфоровую их чешую расцветил тщательный китаец. Я глядел на них как во сне, очарованный тайною музыкой их плавных, тонких движений. Между этих мягко мерцающих великанов юркала цветистая мелюзга — крошечные призраки, напоминающие нежнейших бабочек, прозрачнейших стрекоз. И в полумглистом аквариуме, глядя на всех этих сказочных рыб, скользящих, дышущих, выпучивших глаза в свою бледно-зеленую вечность, — я вспомнил прохладные, излучистые стихи английского поэта, который чуял в них, в этих гибких, радужных рыбах, глубокий образ нашего бытия.

Руперт Брук… Имя это еще не известно на материке, а тем паче в России. Руперт Брук (1887–1915) представлен двумя легкими томиками, в которых собрано около восьмидесяти стихотворений. В его творчестве есть редкая пленительная черта: какая-то сияющая влажность, недаром он служил во флоте, недаром и само имя его означает по-английски: ручей. Эта тютчевская любовь ко всему струящемуся, журчащему, светло-студеному выражается так ярко, так убедительно в большинстве его стихов, что хочется их не читать, а всасывать через соломинку, прижимать к лицу, как росистые цветы, погружаться в них, как в свежесть лазоревого озера. Для Брука мир — водная глубь, “зыбкая, изменчивая, дымчатая, в которой колеблющиеся тени вздуваются и зияют таинственно… Странная нежность глубины смягчает потонувшие в ней краски, раздробляет черный цвет на его составные оттенки, подобно тому как смерть расчленяет жизнь. Вот алый сумрак, таящийся в сердцах роз, вот синий лоск мертвых беззвездных небес, вот золотистость, лежащая за глазами, вот та неведомая, безымянная, слепая белизна, которая является основным пламенем ночи, вот тускло-лиловая окраска, вот матовая зелень, — тысячи тысяч оттенков, цветущих между тьмой и тьмой”. И все краски эти дышут, движутся, образуют чешуйчатые существа, которых мы зовем рыбками; и вот, в тонко-жутких стихах поэт передает весь трепет жизни их.

Ссылка на основную публикацию
×
×