Мир поэзии 1970-90-х годов: сочинение

Поэзия нового времени. Поэзия 80-90-х годов (Литература XX века)

Энергия свободного слова.

Поэзия нового времени пронизана токами совершающихся сегодня в нашем обществе процессов. Многое в ней, кажется, непосредственно вырастает из запрещённой литературы предшествующих десятилетий, так или иначе преломляет её опыт, традиции. Исторические, политические, национальные, философские, религиозные, нравственные, бытовые, психологические, эстетические проблемы, само обращение к которым влекло за собой прямые и замаскированные репрессии, вместе с гласностью буквально обрушились на современников, сконцентрировав на них внимание литературы.

Наши эксперты могут проверить Ваше сочинение по критериям ЕГЭ
ОТПРАВИТЬ НА ПРОВЕРКУ

Эксперты сайта Критика24.ру
Учителя ведущих школ и действующие эксперты Министерства просвещения Российской Федерации.

Всеобъемлющий кризис тоталитарной системы вызвал потребность в новом социально-историческом и политическом мышлении, способном помочь вывести страну из развала, дать людям гуманистическую перспективу общественного развития. Поэзия (наряду с публицистикой) оказалась, пожалуй, наиболее вовлечённой в борьбу идей, мнений, концепций, принципов, определяющих состояние общественного сознания. Она отражает коренную ломку представлений об историческом пути, пройденном за годы советской власти, о настоящем и будущем человечества, несёт живой отклик современников на многообразнейшие, нарастающие, как лавина, события, факты, прогнозы, захлестнувшие страну. Не случайно доминирует в поэзии лирика – время эпических обобщений ещё не пришло. Отдельные стихотворения являются как бы фрагментами складывающейся на наших глазах картины той реальной действительности – исторической, социальной, экономической, национальной, духовной, – которая так долго подменялась идеологической мифологией. Они преломляют бесценный опыт человеческих душ, оживший в слове. Уже на легальных основаниях участвуют в литературном процессе такие поэты, как Б. Чичибабин, Н. Астафьев, В. Корнилов, В. Соснора, В. Уфлянд, Е. Рейн, Вс. Некрасов, Г. Сапгир, И. Холин, Г. Айги, А. Аронов и многие другие, в том числе – представители андерграунда: Д. Пригов, А. Ерёменко, В. Друк, В. Коркия, И. Иртеньев, Т. Кибиров, В. Линдерман, Л. Рубинштейн, О. Седакова, В. Кривулин, Т. Щербина, Е. Шварц, Ю. Арабов… Новое дыхание обретают авторы, далеко не вписывающиеся в рамки официальной литературы, а то и воспринимающиеся как её антагонисты: Б. Окуджава, Ю. Мориц, О. Чухонцев, А. Кушнер, Г. Горбовский, В. Соколов, Б. Ахмадулина, Ю. Кузнецов, Е. Евтушенко, А. Вознесенский, А. Межиров, Н. Тряпкин, В. Шефнер… Зато как будто исчезают из поэзии такие фавориты критики застойных лет, как С. Викулов, Е. Исаев, А. Преловский, Ф. Чуев и др.

Как и всё общество, поэзия эпохи гласности в большей степени политизирована. Наиболее заметное качество целого ряда произведений – публицистичность. Существует довольно устойчивое мнение , что публицистичность «портит» поэзию, сводится к примитивному иллюстрированию различных явлений социальной и политической жизни. Такого рода конъюнктурная продукция, действительно, широко представлена на страницах печати, являясь порождением спекулятивных устремлений, непрофессионализма. Есть, однако, и другие стихи, рождённые рвущейся из души автора потребностью выразить своё отношение к совершающимся в обществе в переломный для него момент переменам. В непосредственной ораторско-публицистической апелляции к читателю находят открытое выражение гражданская вера и страсть писателя, его негодование, воодушевление, боль, которые входят во все клеточки и поры художественного организма. Поэты высказывают то, о чём долгое время вынуждены были молчать, делятся наболевшим, ведут борьбу за раскрепощение сознания. По существу, запрещённая в годы застоя, гражданская лирика получает возможность отказаться от всякого рода аллюзий, аллегорий, зашифрованной системы подтекстов. «Аргументы» для утверждения или отрицания противоборствующих идей, соцаильно-политических явлений поэты берут из реальной жизни, часто своей собственной. Широко используется форма ораторской речи, монолога, исповеди, размышления с открыто выраженной политической тенденцией. «Литература факта» преобразуется в факт литературы, возводится в степень поэтического обобщения, лирического откровения. Пафос многих произведений определяет критическое переосмысление идеологических доктрин, камуфлировавших разрыв тоталитарной системы с идеалами Февраля и Октября, ценностями общечеловеческого гуманизма, навязывавших ложные представления о сущем и должном, препятствовавших проникновению в сознание людей правды.

Посмотреть все сочинения без рекламы можно в нашем

Чтобы вывести это сочинение введите команду /id65849

Поэзия конца 80-х – 90-х годов. Общая характеристика.

Общая для литературы этого времени тенденция синтеза искусств в поэзии обнаружила себя в оригинальных жанрах авторской песни, рок-поэзии, видеом и т.п. В целом поэзия 1970-1990-х годов, как, впрочем, и вся художественная литература этого времени, представляет собой органический сплав реалистических и модернистских тенденций. Ей равно присущи яркие поэтические открытия, новые оригинальные ритмы, размеры, рифмы и опора на уже известные, традиционные образы и приемы. Примером может служить центонность, о которой уже шла речь в применении к прозе. Поэты отталкиваются не только от жизненных впечатлений, но и от литературных.

Современная поэзия – вся в движении, в поиске, в стремлении как можно полнее выявить грани дарования поэта, подчеркнуть его индивидуальность. И все-таки приходится признать, что в русской поэзии 1970-1990-х годов, несмотря на богатство и новизну жанров, наличие ярких творческих индивидуальностей, несомненное обогащение стихотворной техники, вакансия первого русского поэта, освободившаяся после смерти А. Ахматовой, пока все еще не занята. Последнюю треть XX столетия все чаще называют “бронзовым веком” русской поэзии. Время, конечно, проверит “степень блеска”, но уже сейчас одной из важнейших характеристик эпохи следует признать необычайное многообразие, многоцветье и “многолюдье” поэзии этого периода.

Поэтическое слово всегда быстрее приходило к читателю (слушателю), чем прозаическое. Нынешнее же развитие коммуникационных систем – в условиях отсутствия идеологической (а нередко и моральной) цензуры – сделало процесс публикации свободным, мгновенным и глобальным (ярчайшее свидетельство – динамичное распространение поэзии в сети Интернет). Однако говорить о каком-либо поэтическом буме, подобном “оттепельному”, не приходится. Говорить надо скорее о постепенном возвращении поэтического (и вообще литературного) развития в естественное русло. Публикующих стихи становится больше, читающих – меньше. А значит, формула Е. Евтушенко “Поэт в России – больше чем поэт” утрачивает свой вневременной смысл, локализуясь в конкретно-исторических рамках. Не настает ли время иной формулы, предложенной И. Бродским: поэт “меньше, чем единица”? В связи с этим возникает “проблема авторского поведения” (С. Гандлевский). Коль скоро идея общественного служения поэта уступает идее создания новых эстетических ценностей, то и поэту в реальной жизни, и лирическому герою в тексте все сложнее самоопределяться привычным, “классическим” образом. Трудно представить себе сегодня лик поэта-“пророка” – и “глаголом жгущего сердца людей”, и “посыпающего пеплом. главу”, и идущего на распятие с миссией “рабам земли напомнить о Христе” (варианты XIX в.). Но и “агитатор, горлан, главарь”, и затворник, не знающий, “какое. тысячелетье на дворе” (варианты XX в.), в последние десятилетия в лирике не заметны. Кто же заметен?

Если не рассуждать об иерархии, не определять “короля поэтов”, а искать наиболее оригинальные версии нового лирического героя, то в 1970-е годы на эту роль мог бы претендовать герой Ю. Кузнецова. Это поэт, “одинокий в столетье родном” и “зовущий в собеседники время”; это “великий мертвец”, раз за разом “навек поражающий” мифологическую “змею” – угрозу миру; это в прямом смысле сверхчеловек: над человеком, в космосе находящийся и масштабами своими космосу соразмерный. Назовем этот вариант вариантом укрупнения и отдаления лирического героя. Напротив, ставшие широко известными уже в 1980-е годы поэты-концептуалисты (главным образом, Д. Пригов и Л. Рубинштейн), продолжая линию Лианозовской школы и конкретной поэзии, почти (или совсем) растворили свой голос в голосах вообще, в языке как таковом. Они то надевают некую типовую маску (Пригов в маске недалекого обывателя), то устраивают целое “карнавальное шествие” многоголосного “не-я” (Рубинштейн).

Совсем иной стиль авторского поведения в той среде, которую создает возрождающаяся духовная поэзия. В 1980- 1990-е годы в русле этой традиции активно и заметно работают З. Миркина, Л. Миллер, С. Аверинцев, В. Блаженных, о. Роман и др. Их объединяет традиционно-религиозное, близкое к каноническому понимание места человека в мире, и поэт в их стихах не претендует на какую-то особую выделенность. “Поэзия – не гордый взлет, | а лишь неловкое старанье, | всегда неточный перевод | того бездонного молчанья” (З. Миркина). “Неловкое старанье” в этих стихах очень точно передает христианское самоопределение поэта.

И образов лирического героя, и вариантов авторского поведения в современном поэтическом процессе очень много, и это объективное свидетельство не только “проблемности” вопроса, но и разнообразия художественного мира поэзии. Однако еще больше вариантов “собственно формальных”: лексических, синтаксических, ритмических, строфических и т.п., что говорит уже о богатстве художественного текста. В формальной области экспериментов всегда было больше, нежели в содержательной, однако то, что произошло в последние десятилетия XX в., аналогов не имеет. Правда, чаще всего эти эксперименты имеют исторические корни, и есть возможность проследить их генезис.

Так, широко распространившаяся у нас (как и во всем мире) визуальная поэзия знакома и русскому барокко XVII столетия, и русскому авангарду начала XX в. (Подробнее см. главу “Визуальная поэзия”.) Не менее популярные ныне свободные стихи (верлибр) в разных своих вариантах соотносимы то с русской средневековой традицией духовной песенной лирики, то с древними японскими стихотворными формами. Упомянув о визуальной поэзии, еще раз скажем о появлении вариантов песенного жанра – авторской песни и рок-поэзии. (Подробнее см. главу “Песенная лирика”.) Столь очевидная эволюция в сторону жанрово-видового многообразия в современной лирике взывает к литературоведу, критику, да и к учителю: “единых стандартов” анализа нет! Особенно актуален этот тезис применительно к школе, которая, похоже, из одной крайности (тематический подход) бросается в другую (формально-стиховой). “Набор инструментов”, конечно, нужен, но применять его всякий раз в полном объеме нет никакой необходимости. К каждому стихотворению следует подходить как к феномену, для понимания которого требуется всякий раз новая комбинация литературоведческих усилий, средств, способов. В самом общем виде этот алгоритм может выглядеть так:

1) выявить исток и характер образа-переживания (словесное рисование, повествование, суждение, звук в широком смысле);

2) вести анализ “по пути автора”, т.е. пытаться определить, как разворачивался исходный образ в итоговый текст. Необходимо следить за тем, чтобы анализ содержательный и формальный не отделялись один от другого, чтобы без внимания не оставались ни художественный мир, ни художественный текст, ни (при необходимости) литературный и внелитературный контекст произведения. Замечательный пример такого анализа – работа И. Бродского “Об одном стихотворении” (1981), посвященная рассмотрению “Новогоднего” М. Цветаевой.

+ про Бориса Рыжего грех не сказать, он умер в 2001, если че.

+Несмотря на пестрое разнообразие индивидуальных поэтик, молодую поэзию 1990-х годов определяют две тенденции, постоянно пересекающиеся, взаимосвязанные и взаимообъяснимые:

1. Особая репрезентация поэтического «я», которое характеризуется прежде всего слабостью, уязвимостью, «тотальной неуверенностью».

2. Мета-позиция по отношению к Я-пишущему (не только к собственным текстам, но и к себе-поэту). «Человек, пишущий стихи», оказывается предметом рефлексии и изображения.

Эти две тенденции определяют своеобразие поэтики текстов молодого поколения, поэтов, формирующихся в 1990-е годы — Дмитрия Воденникова, Кирилла Медведева, Станислава Львовского, Марии Степановой, Евгении Лавут, Шиша Брянского, отчасти Веры Павловой, те свойства, к которым выводят актуальную поэзию поиски самоидентификации в пространстве «после постмодерна» (или «после концептуализма»)17.

Традиционно в критике эта поэтическая парадигма (как бы ее не называть — неомодернизм, неосентиментализм, постконцептуализм или иначе) характеризуется прежде всего серьезностью («ответственностью»), не-ироничностью, не-игровым характером поэтического высказывания, возрождением «лирического субъекта» («исповедальностью»), «эротичностью» (телесностью) поэтического текста. Представляется, что переходность новой актуальной российской поэзии, ее стремление отказаться, отойти от поэтики постмодерна позволяет интерпретировать, объяснить некоторые уже выделенные и частично описанные ее черты как основание некой единой поэтической системы.

Предметом изображения в лирике девяностых становится «человек, пишущий стихи»; а часто (у Дмитрия Воденникова, например) еще и процесс написания, вынесения «на публику» и взаимодействия написанного с поэтом и с публикой. В стихотворении существует не только одно «поэтическое „я“», но и «поэт», глядящий на него сверху, наблюдающий и оценивающий его (в отличие от концептуализма, где автор/поэт принципиально отсутствовал). Так буквально реализуется мета-позиции, осознанность поэтической работы. После постмодерна уже невозможно делать вид, что ты «просто пишешь стихи», хотя большинство авторов «молодого поколения» именно к этому и стремятся — так или иначе вырваться из «литературности» собственных текстов, вернуться к так называемому «прямому высказыванию»

Поэтов 90-х гг. отличает очень высокая степень рефлексии и осознанности того, что и как пишется:

«Для меня все-таки очень важно, кто на меня повлиял и что чем навеяно, я хочу, насколько это возможно, отделять свое, подлинное в моем мировосприятии от литературного, наносного. Это очень сложно. Когда я пишу, я как бы вижу себя насквозь (…)» (Кирилл Медведев19).

Автор в момент письма выступает одновременно и «критиком», воспринимающей инстанцией собственного текста, поднимается над самим собой-пишущим. Следствий такого положения оказывается несколько.

Во-первых, это многократное удвоение и умножение поэтического «я»: например, очевидное в текстах Дмитрия Воденникова или Марии Степановой. Мета-позиция обусловливает раздвоение пишущего: постоянная перемена точек зрения, диалог с самим собой, провоцирующий «тотальную неуверенность лирического субъекта», его раздвоенность, «близнечность»:

Куда ты, я? Очнусь ли где-то?

Что скажет туча или три

На то, как тут полураздета

И ты на это не смотри20 (Мария Степанова).

…и обратное мне, как полюс —

Стать не мной. Поменять лукошко.

(…) и увидеть себя на травке (Мария Степанова).

Я как солдат прихожу домой…

Накроет оно: кто я здесь и кто здесь он (Елена Фанайлова).

Диалог внутри текста между «я» у Д. Воденникова часто отмечено курсивным (заглавными буквами) начертанием «реплик» одного из «я».:

Так дымно здесь

и свет невыносимый,

что даже рук своих не различить —

кто хочет жить так, чтобы быть любимым?

Я — жить хочу, так чтобы быть любимым!

Ну так как ты — вообще не стоит — жить. («Как надо жить — чтоб быть любимым»)

Тексты Кирилла Медведева также фиксируют некоторую отстраненность от «поэтического „Я“», несколько иную, чем у Воденникова и Степановой, но все же четко явленную. Вводные фразы, скрепляющие его тексты — тавтологичны, не нужны. Они присутствуют для отстранения от поэтического «я» (и вместе с тем как бы настаивают на существовании поэтического «я», постоянно напоминают о нем: «это обо мне идет речь, это я все это переживаю»), вводят это «я» как объект рефлексии/описания, сигнализируют о том, что высказывание все же не совсем «прямое» — а «псевдопрямое»:

мне надоело переводить…

мне кажется я почувствовал…

меня всегда очень интересовал

меня всегда удивляет…

мне очень не нравится…

мне очень нравится когда…

я с ужасом понял…

я недавно понял…

Разрушение стихотворной формы у Кирилла Медведева — за счет взгляда на «поэтическое Я» сверху. Отстраненность от «я» разрушает, но и связывает текст, оказывается стержнем как-будто-не-поэтического текста. Мета-позиция (рефлексия) напрямую связана со слабостью «поэтического Я»:

я с ужасом понял

что никого не могу утешить.21

Во-вторых, вновь осознается слабость, уязвимость и неестественность («стыдность») самого положения поэта. Например, у Медведева жизнь профессионального литератора обозначается как «неестественная жизнь»22.

У Воденникова, в книге «Мужчины тоже могут имитировать оргазм» литература выступает как имитация, ложь («из языка, залапанного ложью»). Соотнеся название текста «Мужчины тоже могут имитировать оргазм» и строки оттуда же «Я научу мужчин о жизни говорить // Бессмысленно, бесстыдно, откровенно» (с явной отсылкой к ахматовскому «Я научила женщин говорить»), вероятно, можно попытаться интерпретировать это шокирующее и неоправданное на первый взгляд название: прямота и бесстыдность, откровенность и открытость стихов — это кажущаяся их прямота и честность, кажущаяся и лживая — потому что все это литература, имитация подлинности.

Мета-позиция, идентификация себя, своего «я» как поэтического, вернее, ее неизбежность обнажает литературность написанного, его включенность в обще-литературный контекст и — тем самым — слабость пишущего перед своим собственным текстом и Текстом вообще — при абсолютной заявленной интенции «прямого высказывания», честного (та же парадоксальная трагедия ахматовского «Реквиема» — она не случайно возникает здесь в качестве пре-текста: горе лирической героини, но и отстраненность от него, возможность его описания профанируют, снижают само это «горе»).

Поэтам девяностых свойственно «пренебрежительное», самоуничижительное отношение к своим текстам: «стишки» Станислава Львовского; «стихтворенья» Воденникова (эта редукция неоднократно повторяется в текстах Воденникова, хотя обычно они весьма ровны — в отличие от текстов Степановой, где подобная редукция, чаще всего в ударной позиции, в финале текста или конце строки — становится приемом, опознавательным знаком ее поэтики).

это стишки и ничего больше (Львовский)

Вот это мой стишок,

мой стыд, мой грех,

мой прах (Воденников).

«Стыд» Воденникова — стыд телесности и текстуальности (взаимосвязанных), стремление к «предельной простоте» (поэт=стриптизер):

Ведь я и сам еще — хочу себя увидеть

без книг и без стихов (в них — невозможно жить!) (Воденников).

Тот же «стыд» присутствует и у Станислава Львовского:

я пишу помногу но редко и до сих пор

не могу избавиться при этом от чувства вины

за то что трачу время впустую вместо того

чтобы заняться делом.

Поэзия Воденникова — постоянное стремление во вне, бегство от литературности; но поэт все равно возвращается обратно («Я падаю в объятья…»; стихотворение = объятья) в литературу. Мета-позиция, внутри-литературность связана с некоторой затрудненностью речи/существования:

выкарабкиваясь — из-под завалов —

упорно, угрюмо — я повторяю:

Искусство принадлежит народу…

Это невольное и неизбежное (volens nolens) позиционирование себя в литературе, осознание себя в ее рамках постоянно сопровождается репрезентацией в тексте неких телесных («поэтического я») мучений, часто (поскольку телесность и текстуальность в актуальной поэзии связаны напрямую) оборачивается физическим разрушением и тела текста.

Вообще поэзии 90-х свойственна исключительная телесность поэтического «Я» (опять же в отличие от концептуальной поэзии): у Воденникова, у Веры Павловой, у Шиша Брянского. У Воденникова тело постоянно подвергается унижению/обнажению; у Шиша — физическому уничтожению; наслаждение, соитие у Павловой типологически схоже: все три вида телесных трансформаций ведут к порождению текста.

…что ни строфа — желание ударить,

что ни абзац — то просьба пристрелить (Воденников, «Четвёртое дыхание»)

… стихотворение — кончается как выпад

(не ты — его, оно — тебя — жует) (Воденников).

Шиш Брянский, поэтика которого (по крайней мере представление о сущности и происхождении поэтического дара) чуть ли не целиком вырастает из пушкинского «Пророка», бесконечно заставляет мучиться своего героя-поэта (в основе — традиционное мифологическое представление об умирающем/воскресающем поэте):

А меня отдельно Ты ударь

Клюшкою лучистою в Чело,

Чтоб Оно бы зазвенело, словно Колокол бы Царь23.

Я вмерзну в гулкую слюду,

Я распадусь на анемоны,

Святыми вшами изойду

И в жизнезиждущем аду

Баюнные услышу звоны.24

Слабость, болезнь, униженность — неизменные спутники поэтического «я». Соответственно, телесность текста оборачивается физическим разрушением, слабостью тела и текста:

Тело то, сотрясаемо икотой…

То прозрачный ноготь сгрызен в корень…

…и гуляю в собственном ущербе…

С места не встану! Боюся: нарушу

Шаткую архитектуру свою (Мария Степанова)

болею заболеваю но говорю здоров (Станислав Львовский)

Озноб, обнимающий талью (Мария Степанова)

юлия борисовна дорогая доктор

вашему больному что-то не здоровится (Алексей Денисов)

я старею лысею болею (Алексей Денисов)

освещена болезнью (Кирилл Медведев).

Уязвимость «поэтического я», рефлексия и отстранение от него и разломленность текста постоянно пересекаются. Чтобы состояться в качестве стиха, текста, оно должно быть ущербным, «хромым», безголовым25:

Под которою кроватью буду,

Как в шатер удаляется шах,

Обезглавливать каждую букву

Из в не тех позвучавших ушах (Мария Степанова)

Папиллярные узоры пальцев рук – маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни.

Организация стока поверхностных вод: Наибольшее количество влаги на земном шаре испаряется с поверхности морей и океанов (88‰).

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим.

Cкачать DOCX Сочинение Современные поэты Мир поэзии 1970 90 х годов бесплатно

Скачать через: 20 сек.

Установите безопасный браузер

Предпросмотр документа

-3810381000БИНГО! Ты только что нашел решение своей проблемы! Только давай договоримся – ты прочтёшь текст до конца, окей? 🙂

Давай начистоту: тут один шлак, лучше закажи работу на HYPERLINK “https://author-24.pro/” author-24.pro и не парься – мы всё сделаем за тебя! Даже если остался один день до сдачи работы – мы справимся, и ты получишь «Отлично» по своему предмету! Только представь: ты занимаешься своим любимым делом, пока твои одногруппники теряют свои нервные клетки…

Проникнись… Это бесценное ощущение 🙂

Курсовая, диплом, реферат, статья, эссе, чертежи, задачи по матану, контрольная или творческая работа – всё это ты можешь передать нам, наслаждаться своей молодостью, гулять с друзьями и радовать родителей отличными оценками. А если преподу что-то не понравится, то мы бесплатно переделаем так, что он пустит слезу от счастья и поставит твою работу в рамочку как образец качества.

Ещё сомневаешься? Мы готовы подарить тебе сотни часов свободного времени за смешную цену – что тут думать-то?! Жизнь одна – не трать её на всякую фигню!

Перейди на наш сайт HYPERLINK “https://author-24.pro/” author-24.pro – обещаю, тебе понравится! 🙂

А работа, которую ты искал, находится ниже 🙂

Современные поэты – Мир поэзии 1970-90-х годов

У большинства читателей и критиков укрепилось убеждение, что со смертью Бориса Пастернака, Анны Ахматовой, Александра Твардовского, с уходом из жизни таких литературных авторитетов, как Ярослав Смеляков, Леонид Мартынов, Михаил Светлов, Сергей Наровчатов, современная русская поэзия превратилась в сообщество поэтов без общепризнанных лидеров и стала напоминать “рельеф без вершин”.
Говорят, что интерес к поэзии значительно уменьшился. Произошло это, скорее всего, потому, что изменилось общество, ослабел социальный тонус. Теперь уже не зовут на комсомольские стройки, освоение целины, завоевание космоса. Может быть, просто сменилось представление о задачах поэзии, о ее месте и роли в культуре, духовной жизни общества. А это, в свою очередь, не что иное, как отражение стремлений самого современного человека. Он больше склонен заглядывать внутрь себя, чтобы познать истину. Таким образом, маятник поэзии качнулся от чрезмерной публицистичности 50-60-х годов в сторону асоциальное™.
Но это не означает полной однородности современной поэзии. В ней сосуществуют разнонаправленные тенденции, прослеживаются разные “слои” и “уровни”. Затишье застоя, сковывавшего “свободное течение стиха”, взорвалось мощной лирической волной в защиту природы. А. Жигулин, выражая эмоциональное состояние многих современников, темпераментно восклицает:
Все на свете суета
Рядом с мудрой красотою
Придорожного куста.
Об угрозе жизни на земле предупреждает Н, Прялкин:
И великое пламя над миром прошло,
А верней – пронеслось!
И от прежних лесов только птичье крыло
Сохранить удалось.
Поэт В. Федоров обращается с призывом внять безмерным страданиям терпеливой и мудрой кормилицы и предлагает свою программу спасения природы и человека:
Чтобы себя и мир спасти,
Нам нужно, не теряя годы,
Забыть все культы
И ввести
Непогрешимый культ природы.
В продолжение этой темы звучат стихи Николая Рубцова и Анатолия Передреева. Здесь и тревога за судьбу родной земли, и тема отчего дома, приюта для души. Н. Рубцов так выражает свои сокровенные мысли:
Но моя родимая землица
Надо мной удерживает власть,
Память возвращается, как птица,
В то гнездо, в котором родилась.
Поэзия совершает огромной важности открытие: “Равнина. Родина. Земля.” Анатолий Передреев в своих самых главных, самых “представительных” стихах говорит об окраине, околице, лебеде у дороги, о том бытии, которое ему близко и совпадает с его душевным состоянием:
Кричит петух
Рассветный и охрипший.
Чуть шевелит солому ветерок.
Кричит петух
И бьет крылом по крыше –
Роняет утро
Белое перо.
Передреев создал страшные стихи о сжигающей нас беде – всенародном пьянстве. Эти стихи стали пророчеством, в них говорит жесткая и_ темная тоска по человеческому образу жизни.
Люди пьют. Все устои рушатся –
Хлещут насмерть, не на живот.
Разлагаются все содружества,
Все сотрудничества и супружества, –
Собутыльничество живет.
Анатолию Передрееву всегда было свойственно глубокое уважение к дому: к каждому в отдельности и к Дому вообще как воплощению мира и “лада”. Это было сознательное обережение себя от грозящего со всех сторон, а также изнутри неблагообразия и хаоса. Вот строки из его стихотворения “Отчий дом”.
В этом доме
Думают,
Гадают
Обо мне
Мой отец и мать.
В этом доме
Ждет меня годами
Прибранная, чистая кровать.
В черных рамках –
Братьев старших лица
На беленых
Глиняных стенах.
Не скрипят,
Не гнутся половицы,
Навсегда
Забыв об их шагах.
Особое место в поэзии занимает сегодня тема войны. Лирика о Великой Отечественной войне “плавно перетекает” в стихотворения о братоубийственной войне в Грузии, Осетии, Чечне. Ю. Белаш в сборнике “Окопная земля” скорбит о бессмысленно погибших ребятах:
И поскольку своя – не чужая забота,
Поднялась, как один, вся стрелковая рота
И потом ночевали .. половина – на хуторе,
А другая – снегами навеки окутана.
Поэт пытается предостеречь от страшных последствий войны:
. от крови шалеешь – и себя не жалеешь, и врага не жалеешь.
И настолько уже воевать привыкаешь,
Что и не нужно, а все же стреляешь.
Приметой нашего времени является “развал” великой державы, разделение республик на государства. М. Шлаин грустно констатирует:
Вот и нет ее, прежней державы.
И сейчас у нас все по-другому:
Будто люди сидели и – глядь –
Поднялись вдруг и вышли из дому.
Поэт говорит о том, что разорвались связи между людьми и многие живут “вхолостую, вслепую, впустую – в доме брошенном, в мире пустом”. Евгений Евтушенко так пишет об этом:
Как во время войны,
Потерялись три стены,
Крыша, двери, парты.
Ото всей большой страны
Только клочья карты.
Жанр поэтической песни стал очень популярным в 70-80-е годы. Речь идет об “авторской песне” Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого, Юрия Кима, Вероники Долиной. Эта песня не нуждалась в одобрении официальной цензуры и переходила с магнитофона на магнитофон, а в последние годы заняла достойное место в поэтических сборниках. Авторская песня содержала всегда всем понятный подтекст. Стоит вспомнить об “Охоте на волков” В. Высоцкого или “Римской империи” Б. Окуджавы:
Свора псов, ты со стаей моей не вяжись,
В равной сваре – за нами удача.
Волки мы – хороша наша волчья жизнь.
Вы собаки – смерть вам собачья.
Поэты-песенники не только обвиняли социальное зло, фальшь, ложь, приспособленчество, бездуховность, трусость сограждан, но и рождали мечту об идеале, о высших нравственных и духовных ценностях.
Современная поэзия подобно пушкинской “свободной стихии” разнообразна и многозначна. Из ее глубин пробиваются и народная, песенная лирика, и мощное течение классического стиха, в котором отражается красота земли, и “громокипящие” валы гражданской поэзии. Она вмещает весь мир человеческого отношения к происходящему, облекает их в слово.
Юрий Поликарпович Кузнецов – один из немногих поэтов, творчество которого включает в себя целые миры сознания современного человека. Его поэзия отличается сложностью и неоднозначностью: здесь и ярко выраженное фольклорное начало, и традиция русской классики, и мироощущение , русского модернизма XX века.
Что там шумит? Это клонится хмель,
Клонится пуля, летящая в цель,
Клонится мать над дитятей родным.
Клонится слава, и время, и дым,
Клонится, клонится свод голубой
Над непокрытой моей головой.
Клонится древо познанья в раю.
Падает яблоко в руку мою.
(“Тайна славян”)
У Кузнецова сказ о добром молодце приобретает глубокий философский смысл. Вот герой спорит с горой, стоящей на его пути, несмотря на то, что предупрежден о верной гибели:
Мать-Вселенную поверну вверх дном,
А потом засну богатырским сном.
Настоящим приговором экспериментам XX столетия звучит “Атомная сказка”. В коротком стихотворении говорится о том, как Иванушка запустил стрелу в поисках счастья, “пошел в направлении полета” и нашел царевну-лягушку. Но в отличие от известного сказочного героя кузнецовский Иванушка – прагматик и аналитик. Он ставит опыт: вскрывает лягушку и пускает электрический ток.
В долгих муках она умирала,
В каждой жилке стучали века.
И улыбка познанья играла
На счастливом лице дурака.
Через таких мастеров как Юрий Кузнецов наша поэзия выходит на новые рубежи духовной работы человека над самим собой. Тема битвы добра и зла внутри человека, тема нравственного совершенствования личности – важнейшая на сегодняшний день. Об этом слова Учителя из одного стихотворения поэта:
В душе и рядом бьется тьма со светом,
И первый крик младенца – он об этом.
Раскаты грома слышатся в крови,
Но говорю вам: истина в любви.
Не ждите чуда, не просите хлеба.
Ваш путь туда! – он указал на небо.

Сочинение на тему Современные поэты – Мир поэзии 1970-90-х годов

Работа добавлена на сайт bukvasha.ru: 2015-05-20

У большинства читателей и критиков укрепилось убеждение, что со смертью Бориса Пастернака, Анны Ахматовой, Александра Твардовского, с уходом из жизни таких литературных авторитетов, как Ярослав Смеляков, Леонид Мартынов, Михаил Светлов, Сергей Наровчатов, современная русская поэзия превратилась в сообщество поэтов без общепризнанных лидеров и стала напоминать “рельеф без вершин”.
Говорят, что интерес к поэзии значительно уменьшился. Произошло это, скорее всего, потому, что изменилось общество, ослабел социальный тонус. Теперь уже не зовут на комсомольские стройки, освоение целины, завоевание космоса. Может быть, просто сменилось представление о задачах поэзии, о ее месте и роли в культуре, духовной жизни общества. А это, в свою очередь, не что иное, как отражение стремлений самого современного человека. Он больше склонен заглядывать внутрь себя, чтобы познать истину. Таким образом, маятник поэзии качнулся от чрезмерной публицистичности 50-60-х годов в сторону асоциальное™.
Но это не означает полной однородности современной поэзии. В ней сосуществуют разнонаправленные тенденции, прослеживаются разные “слои” и “уровни”. Затишье застоя, сковывавшего “свободное течение стиха”, взорвалось мощной лирической волной в защиту природы. А. Жигулин, выражая эмоциональное состояние многих современников, темпераментно восклицает:
Все на свете суета
Рядом с мудрой красотою
Придорожного куста.
Об угрозе жизни на земле предупреждает Н, Прялкин:
И великое пламя над миром прошло,
А верней – пронеслось!
И от прежних лесов только птичье крыло
Сохранить удалось.
Поэт В. Федоров обращается с призывом внять безмерным страданиям терпеливой и мудрой кормилицы и предлагает свою программу спасения природы и человека:
Чтобы себя и мир спасти,
Нам нужно, не теряя годы,
Забыть все культы
И ввести
Непогрешимый культ природы.
В продолжение этой темы звучат стихи Николая Рубцова и Анатолия Передреева. Здесь и тревога за судьбу родной земли, и тема отчего дома, приюта для души. Н. Рубцов так выражает свои сокровенные мысли:
Но моя родимая землица
Надо мной удерживает власть,
Память возвращается, как птица,
В то гнездо, в котором родилась.
Поэзия совершает огромной важности открытие: “Равнина. Родина. Земля.” Анатолий Передреев в своих самых главных, самых “представительных” стихах говорит об окраине, околице, лебеде у дороги, о том бытии, которое ему близко и совпадает с его душевным состоянием:
Кричит петух
Рассветный и охрипший.
Чуть шевелит солому ветерок.
Кричит петух
И бьет крылом по крыше –
Роняет утро
Белое перо.
Передреев создал страшные стихи о сжигающей нас беде – всенародном пьянстве. Эти стихи стали пророчеством, в них говорит жесткая и_ темная тоска по человеческому образу жизни.
Люди пьют. Все устои рушатся –
Хлещут насмерть, не на живот.
Разлагаются все содружества,
Все сотрудничества и супружества, –
Собутыльничество живет.
Анатолию Передрееву всегда было свойственно глубокое уважение к дому: к каждому в отдельности и к Дому вообще как воплощению мира и “лада”. Это было сознательное обережение себя от грозящего со всех сторон, а также изнутри неблагообразия и хаоса. Вот строки из его стихотворения “Отчий дом”.
В этом доме
Думают,
Гадают
Обо мне
Мой отец и мать.
В этом доме
Ждет меня годами
Прибранная, чистая кровать.
В черных рамках –
Братьев старших лица
На беленых
Глиняных стенах.
Не скрипят,
Не гнутся половицы,
Навсегда
Забыв об их шагах.
Особое место в поэзии занимает сегодня тема войны. Лирика о Великой Отечественной войне “плавно перетекает” в стихотворения о братоубийственной войне в Грузии, Осетии, Чечне. Ю. Белаш в сборнике “Окопная земля” скорбит о бессмысленно погибших ребятах:
И поскольку своя – не чужая забота,
Поднялась, как один, вся стрелковая рота
И потом ночевали .. половина – на хуторе,
А другая – снегами навеки окутана.
Поэт пытается предостеречь от страшных последствий войны:
. от крови шалеешь – и себя не жалеешь, и врага не жалеешь.
И настолько уже воевать привыкаешь,
Что и не нужно, а все же стреляешь.
Приметой нашего времени является “развал” великой державы, разделение республик на государства. М. Шлаин грустно констатирует:
Вот и нет ее, прежней державы.
И сейчас у нас все по-другому:
Будто люди сидели и – глядь –
Поднялись вдруг и вышли из дому.
Поэт говорит о том, что разорвались связи между людьми и многие живут “вхолостую, вслепую, впустую – в доме брошенном, в мире пустом”. Евгений Евтушенко так пишет об этом:
Как во время войны,
Потерялись три стены,
Крыша, двери, парты.
Ото всей большой страны
Только клочья карты.
Жанр поэтической песни стал очень популярным в 70-80-е годы. Речь идет об “авторской песне” Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого, Юрия Кима, Вероники Долиной. Эта песня не нуждалась в одобрении официальной цензуры и переходила с магнитофона на магнитофон, а в последние годы заняла достойное место в поэтических сборниках. Авторская песня содержала всегда всем понятный подтекст. Стоит вспомнить об “Охоте на волков” В. Высоцкого или “Римской империи” Б. Окуджавы:
Свора псов, ты со стаей моей не вяжись,
В равной сваре – за нами удача.
Волки мы – хороша наша волчья жизнь.
Вы собаки – смерть вам собачья.
Поэты-песенники не только обвиняли социальное зло, фальшь, ложь, приспособленчество, бездуховность, трусость сограждан, но и рождали мечту об идеале, о высших нравственных и духовных ценностях.
Современная поэзия подобно пушкинской “свободной стихии” разнообразна и многозначна. Из ее глубин пробиваются и народная, песенная лирика, и мощное течение классического стиха, в котором отражается красота земли, и “громокипящие” валы гражданской поэзии. Она вмещает весь мир человеческого отношения к происходящему, облекает их в слово.
Юрий Поликарпович Кузнецов – один из немногих поэтов, творчество которого включает в себя целые миры сознания современного человека. Его поэзия отличается сложностью и неоднозначностью: здесь и ярко выраженное фольклорное начало, и традиция русской классики, и мироощущение , русского модернизма XX века.
Что там шумит? Это клонится хмель,
Клонится пуля, летящая в цель,
Клонится мать над дитятей родным.
Клонится слава, и время, и дым,
Клонится, клонится свод голубой
Над непокрытой моей головой.
Клонится древо познанья в раю.
Падает яблоко в руку мою.
(“Тайна славян”)
У Кузнецова сказ о добром молодце приобретает глубокий философский смысл. Вот герой спорит с горой, стоящей на его пути, несмотря на то, что предупрежден о верной гибели:
Мать-Вселенную поверну вверх дном,
А потом засну богатырским сном.
Настоящим приговором экспериментам XX столетия звучит “Атомная сказка”. В коротком стихотворении говорится о том, как Иванушка запустил стрелу в поисках счастья, “пошел в направлении полета” и нашел царевну-лягушку. Но в отличие от известного сказочного героя кузнецовский Иванушка – прагматик и аналитик. Он ставит опыт: вскрывает лягушку и пускает электрический ток.
В долгих муках она умирала,
В каждой жилке стучали века.
И улыбка познанья играла
На счастливом лице дурака.
Через таких мастеров как Юрий Кузнецов наша поэзия выходит на новые рубежи духовной работы человека над самим собой. Тема битвы добра и зла внутри человека, тема нравственного совершенствования личности – важнейшая на сегодняшний день. Об этом слова Учителя из одного стихотворения поэта:
В душе и рядом бьется тьма со светом,
И первый крик младенца – он об этом.
Раскаты грома слышатся в крови,
Но говорю вам: истина в любви.
Не ждите чуда, не просите хлеба.
Ваш путь туда! – он указал на небо.

Мир поэзии 1970-90-х годов

У большинства читателей и критиков укрепилось убеждение, что со смертью Бориса Пастернака, Анны Ахматовой, Александра Твардовского, с уходом из жизни таких литературных авторитетов, как Ярослав Смеляков, Леонид Мартынов, Михаил Светлов, Сергей Наровчатов, современная русская поэзия превратилась в сообщество поэтов без общепризнанных лидеров и стала напоминать “рельеф без вершин”.

Говорят, что интерес к поэзии значительно уменьшился. Произошло это, скорее всего, потому, что изменилось общество, ослабел социальный тонус. Теперь уже не зовут на комсомольские стройки, освоение целины, завоевание космоса. Может быть, просто сменилось представление о задачах поэзии, о ее месте и роли в культуре, духовной жизни общества. А это, в свою очередь, не что иное, как отражение стремлений самого современного человека. Он больше склонен заглядывать внутрь себя, чтобы познать истину. Таким образом, маятник поэзии качнулся от чрезмерной публицистичности 50-60-х годов в сторону асоциальности.

Но это не означает полной однородности современной поэзии. В ней сосуществуют разнонаправленные тенденции, прослеживаются разные “слои” и “уровни”. Затишье застоя, сковывавшего “свободное течение стиха”, взорвалось мощной лирической волной в защиту природы. А. Жигулин, выражая эмоциональное состояние многих современников, темпераментно восклицает:

Все на свете суета

Рядом с мудрой красотою

Об угрозе жизни на земле предупреждает Н, Прялкин:

И великое пламя над миром прошло,

А верней — пронеслось!

И от прежних лесов только птичье крыло

Поэт В. Федоров обращается с призывом внять безмерным страданиям терпеливой и мудрой кормилицы и предлагает свою программу спасения природы и человека:

Чтобы себя и мир спасти,

Нам нужно, не теряя годы,

Забыть все культы

Непогрешимый культ природы.

В продолжение этой темы звучат стихи Николая Рубцова и Анатолия Передреева. Здесь и тревога за судьбу родной земли, и тема отчего дома, приюта для души. Н. Рубцов так выражает свои сокровенные мысли:

Но моя родимая землица

Надо мной удерживает власть,

Память возвращается, как птица,

В то гнездо, в котором родилась.

Поэзия совершает огромной важности открытие: “Равнина. Родина. Земля.” Анатолий Передреев в своих самых главных, самых “представительных” стихах говорит об окраине, околице, лебеде у дороги, о том бытии, которое ему близко и совпадает с его душевным состоянием:

Рассветный и охрипший.

Чуть шевелит солому ветерок.

И бьет крылом по крыше —

Передреев создал страшные стихи о сжигающей нас беде — всенародном пьянстве. Эти стихи стали пророчеством, в них говорит жесткая и темная тоска по человеческому образу жизни.

Люди пьют. Все устои рушатся —

Хлещут насмерть, не на живот.

Разлагаются все содружества,

Все сотрудничества и супружества, —

Анатолию Передрееву всегда было свойственно глубокое уважение к дому: к каждому в отдельности и к Дому вообще как воплощению мира и “лада”. Это было сознательное обережение себя от грозящего со всех сторон, а также изнутри неблагообразия и хаоса. Вот строки из его стихотворения “Отчий дом”.

Мой отец и мать.

Ждет меня годами

Прибранная, чистая кровать.

В черных рамках —

Братьев старших лица

Не гнутся половицы,

Забыв об их шагах.

Особое место в поэзии занимает сегодня тема войны. Лирика о Великой Отечественной войне “плавно перетекает” в стихотворения о братоубийственной войне в Грузии, Осетии, Чечне. Ю. Белаш в сборнике “Окопная земля” скорбит о бессмысленно погибших ребятах:

И поскольку своя — не чужая забота,

Поднялась, как один, вся стрелковая рота

И потом ночевали .. половина — на хуторе,

А другая — снегами навеки окутана.

Поэт пытается предостеречь от страшных последствий войны:

. от крови шалеешь — и себя не жалеешь, и врага не жалеешь.

И настолько уже воевать привыкаешь,

Что и не нужно, а все же стреляешь.

Приметой нашего времени является “развал” великой державы, разделение республик на государства. М. Шлаин грустно констатирует:

Вот и нет ее, прежней державы.

И сейчас у нас все по-другому:

Будто люди сидели и — глядь —

Поднялись вдруг и вышли из дому.

Поэт говорит о том, что разорвались связи между людьми и многие живут “вхолостую, вслепую, впустую — в доме брошенном, в мире пустом”. Евгений Евтушенко так пишет об этом:

Как во время войны,

Потерялись три стены,

Крыша, двери, парты.

Ото всей большой страны

Только клочья карты.

Жанр поэтической песни стал очень популярным в 70-80-е годы. Речь идет об “авторской песне” Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого, Юрия Кима, Вероники Долиной. Эта песня не нуждалась в одобрении официальной цензуры и переходила с магнитофона на магнитофон, а в последние годы заняла достойное место в поэтических сборниках. Авторская песня содержала всегда всем понятный подтекст. Стоит вспомнить об “Охоте на волков” В. Высоцкого или “Римской империи” Б. Окуджавы:

Свора псов, ты со стаей моей не вяжись,

В равной сваре — за нами удача.

Волки мы — хороша наша волчья жизнь.

Вы собаки — смерть вам собачья.

Поэты-песенники не только обвиняли социальное зло, фальшь, ложь, приспособленчество, бездуховность, трусость сограждан, но и рождали мечту об идеале, о высших нравственных и духовных ценностях.

Современная поэзия подобно пушкинской “свободной стихии” разнообразна и многозначна. Из ее глубин пробиваются и народная, песенная лирика, и мощное течение классического стиха, в котором отражается красота земли, и “громокипящие” валы гражданской поэзии. Она вмещает весь мир человеческого отношения к происходящему, облекает их в слово.

Юрий Поликарпович Кузнецов — один из немногих поэтов, творчество которого включает в себя целые миры сознания современного человека. Его поэзия отличается сложностью и неоднозначностью: здесь и ярко выраженное фольклорное начало, и традиция русской классики, и мироощущение , русского модернизма XX века.

Что там шумит? Это клонится хмель,

Клонится пуля, летящая в цель,

Клонится мать над дитятей родным.

Клонится слава, и время, и дым,

Клонится, клонится свод голубой

Над непокрытой моей головой.

Клонится древо познанья в раю.

Падает яблоко в руку мою.

У Кузнецова сказ о добром молодце приобретает глубокий философский смысл. Вот герой спорит с горой, стоящей на его пути, несмотря на то, что предупрежден о верной гибели:

Мать-Вселенную поверну вверх дном,

А потом засну богатырским сном.

Настоящим приговором экспериментам XX столетия звучит “Атомная сказка”. В коротком стихотворении говорится о том, как Иванушка запустил стрелу в поисках счастья, “пошел в направлении полета” и нашел царевну-лягушку. Но в отличие от известного сказочного героя кузнецовский Иванушка — прагматик и аналитик. Он ставит опыт: вскрывает лягушку и пускает электрический ток.

В долгих муках она умирала,

В каждой жилке стучали века.

И улыбка познанья играла

На счастливом лице дурака.

Через таких мастеров как Юрий Кузнецов наша поэзия выходит на новые рубежи духовной работы человека над самим собой. Тема битвы добра и зла внутри человека, тема нравственного совершенствования личности — важнейшая на сегодняшний день. Об этом слова Учителя из одного стихотворения поэта:

Сочинение на тему: РУССКАЯ ПОЭЗИЯ 1960-80-х годов

РУССКАЯ ПОЭЗИЯ 1960-80-х годов

Русская поэзия двух последних десятилетий необы­чайно многообразна по темам, жанрам, стилевым на­правлениям. 1970-е годы — время расцвета тех поэтов, ко­торые заявили о себе на волне хрущевской оттепели: Е. Евту­шенко, Р. Рождественского, А. Вознесенского, Б. Ахма­дулиной, Р. Казаковой. Этот период плодотворен для по­этов старшего поколения, прошедших войну, — Д. Самойло­ва, Ю. Левитанского, Б. Окуджавы, Я. Смелякова, Л. Мар­тынова.

В конце 1960-х — начале 1970-х годов очень бурно заявило о себе лирико-публицистическое направление. Поэты этого направления — Е. Евтушенко, Р. Рождественский, отчасти А. Вознесенский, Я. Смеляков — обращались к актуальным проблемам современ­ности, к событиям политической жизни, откликались на все, происходящее в стране и за ее пределами. Их поэзия отличалась гражданской направленностью («Гражданственность», «Интим­ная лирика» Е. Евтушенко, «Ностальгия по настоящему», «Пор­нография духа» А. Вознесенского, «Подкупленный», «Кому при­надлежу» Р. Рождественского и др.). О высоком предназначении человека говорится в поэме Е. Евтушенко «Братская ГЭС»:

Нет чище и возвышенней судьбы — всю жизнь отдать, не думая о славе,

Чтоб на земле все люди были вправе себе самим сказать: «Мы не рабы».

Поэты лирико-публицистического направления обращались к современникам напрямую. Они охватывали разные стороны жизни, ставили вопросы нравственной чистоты и совести, мо­рального суда как высшей инстанции. Они стремились постиг­нуть историю и современность, проникнуть в суть тенденций общественного развития.

История России как подготовка ее ко дню настоящему, про­пущенная через иногда ироническое, иногда даже условно-фантастическое восприятие, становится темой стихов Д. Самойлова («Ночной гость», «Пестель», «Поэт и Анна», «Конец Пугачева», «Иван Грозный»), «Историческая» поэзия Д. Самойлова об­ращена к постижению психологического и нравственного состо­яния современного общества. Особое значение в поэзии Д. Са­мойлова имеет тема памяти — о войне («Сороковые, роковые…», «Перебирая наши даты»), о юности («Память», «Весь лес лист­вою переполнен…»). В творчестве Д. Самойлова гражданственное и личное смыкаются, публицистическое пронизывается тонким лирическим чувством.

Лирико-философское направление связано с обращением к «веч­ным» вопросам добра и зла, жизни и смерти, смысла и ценности человеческой жизни. Важной проблемой философской лирики яв­ляется проблема творчества, назначения и природы искусства.

Среди поэтов этого направления особенно выделяется глуби­ной, интеллектуальностью, свободой мысли творчество поэтов старшего поколения — Л. Мартынова, А. Тарковского, Е. Виноку­рова.

Л. Мартынов воспринимает человека как часть природы, при­званную созидать, творить («Царь природы», «Внутренний мир»). Мир представляет собой единство; в каждой его частице, в каж­дой капле отражено вечное и всеобщее. Именно таков смысл стихотворений «Таится смысл во всем», «Все обрело первич­ный вес». Поэт стремится понять истоки, силу и смысл искус­ства. Он обращается к загадке необыкновенных гениальных твор­цов — Босха, П. Брейгеля. Путь поэзии Л. Мартынов видит в про­стоте, умении сложную многомерность мира передать через осо­бую «дерзость простоты» («Творчество»):

Чтоб творчество, полное внутренней мощи И многообразное, как никогда,

Дерзало бы стать по возможности проще,

Как — попросту — солнце,

Как просто звезда!

Искусство, по мысли Л. Мартынова, подобно космическим стихийным силам. Но оно должно быть естественным, обращен­ным к человеку. Об этом стихи «Поэзия», «Источники», «Изо­бразительные средства».

Поэзия А. Тарковского тоже пронизана философскими раз­думьями о вечных проблемах бытия. Но они более субъективны, лиричны, чем у Л. Мартынова. А. Тарковский более чуток к про­тиворечиям времени, к нарастающему трагизму его («К стихам», «Словарь»), В поэзии А. Тарковского постоянна совестная, покаян­ная нота: «В четверть шума я слышал, в полсвета я видел». Поэт чувствует себя связующим звеном между культурой прошлого и культурой современности. Цель искусства он видит в достиже­нии гармонии и чистоты. Особые отношения складываются в лирике А. Тарковского между поэтом и миром. Между человеком и мирозданием существует таинственная связь. Человек, по А. Тар­ковскому, — центральная фигура пространства и времени:

Я человек, я посредине мира,

За мною мириады инфузорий,

Передо мною мириады звезд.

Я между ними лег во весь свой рост —

Два берега связующее море,

Два космоса соединивший мост.

Сфера чувств, интимные переживания образуют основу ли­рической поэзии. Поэты-лирики стремятся проникнуть во внут­ренний мир человека, понять малейшие движения его души. Нет ни одного поэта, которого не волновала бы тема любви, а пере­живания, связанные с ней, не становились бы предметом поэти­зации.

В 1960-е годы как никогда в советской поэзии стало разви­ваться лирико-романтическое направление. Б. Окуджава, Н. Мат­веева, Ю. Левитанский, Ю. Мориц поэтизировали духовную кра­соту человека, усматривая ее не в служении социальным идеа­лам, а в общечеловеческих понятиях личной чести и достоин­ства, дружбы, мужской смелости и отваги, женской чистоты, красоты. Женщина в произведениях романтического направле­ния предстает как объект поклонения, преклонения и любви, как божество, Ваше Величество, а не как терпеливая вечная труженица. Романтики в своих стихах выразили тайную тоску идеологизированного советского человека по чему-то вечному, нетленному, что славилось и возносилось во все века. Интим­ная, камерная интонация их лирики затрагивала самые потаен­ные струны души, вызывала сопереживание.

Лирика Б. Окуджавы пронизана всеохватывающей нежностью, чистотой («Грузинская песня», «Давайте восклицать», «Синий троллейбус»). Война, память о ней, о солдатской дружбе, о вы­соких порывах военного поколения, горечь утрат — один круг поэтических мотивов Б. Окуджавы. В стихах поэт передает ощу­щение своего поколения — московских интеллигентных мальчи­ков, которые из оптимистических мечтаний были брошены в страшную воронку войны. Стихи «До свидания, мальчики», «Мы за ценой не постоим», «Бери шинель» стали драматическими песнями, отразившими духовную жизнь сверстников поэта.

Другой мотив поэзии Окуджавы — надежда. Это магическое слово, обретающее собственную, почти материализованную жизнь. Не оставляет лирического героя «надежды маленький оркестрик», поддерживает его в самые суровые дни («Опустите, пожалуйста, синие шторы», «Я вновь повстречался с надеж­дой»).

Особое место в творчестве Окуджавы занимает женщина. Его герой — рыцарь, для которого женщина — Прекрасная дама. Лю­бовь, даже отвергнутая, всегда высока, одухотворена. Не плот­ская страсть владеет героем, а возвышенное, в чем-то даже не земное, а божественное чувство. Радость любви смешивается с нежной грустью, все кажется хрупким, преходящим, требую­щим бережного отношения («Ваше Величество женщина», «Слава женщине моей», «Заезжий музыкант», «Прощание с новогод­ней елкой»).

Несколько иного рода романтическая поэзия Н. Матвеевой. Она видит чудесное, необыкновенное в обычных вещах, в обы­денных явлениях, в природе. Поэтесса поворачивает знакомое таким образом, что оно начинает светиться новым светом, об­ретает новую жизнь:

Как девушка над рукодельем И как чепец ее склоненный,

Так ландыш выглядит отдельным И замкнутым в семье зеленой.

Поэтов-романтиков всегда влечет то, чего не хватает в жиз­ни, о чем, может быть, не осознавая, томятся многие чуткие души. Многие поэты 1960-х — начала 80-х годов испытывали ностальгию по уходящей деревенской жизни, по ее естествен­ности и простоте. Они поэтизировали несуетное деревенское бытие, стойкую нравственность сельских жителей. В поисках адекватных форм отражения «уходящей натуры» А. Яшин, С. Ви­кулов, Н. Рубцов, Н. Тряпкин обращались к устному народно­му творчеству. Народно-поэтическое направление передавало ду­ховную красоту народного характера, запечатлевало «самую жгучую, самую смертную связь» поэтов со своей «малой» ро­диной, «с каждой избою и тучею». Трепетная, нежная любовь к деревне пронизывает стихи Н. Рубцова, поэта необыкновенной душевной чуткости и чистоты. Он очень точно передал ощуще­ние современника, выросшего в деревне, но оказавшегося в плену города:

…Но хочется как-то сразу Жить в городе и в селе.

Ах, город село таранит!

Ах, что-то пойдет на слом!

Меня все терзают грани Между городом и селом.

Грусть о детстве, об изменяющейся деревне и человеке, те­ряющем неизбежно что-то сокровенное в новой жизни, окра­шивает поэзию Н. Рубцова:

И эту грусть, и святость прежних лет Я так любил во мгле родного края,

Что я хотел упасть и умереть И обнимать ромашки, умирая.

Стремление сохранить подлинные нравственные ценности, ду­ховные богатства русского народа свойственно не только Н. Руб­цову, но и другим поэтам народно-поэтического направле­ния.

Дополнительная литература.

Михайлов Ал. Ритмы времени (Этюды о русской советской поэзии наших дней). М., 1973.

Скоропанова И.С. Поэзий в годы гласности. Мн., 1993.

Ссылка на основную публикацию
×
×