Шмелев-человек и Шмелев-художник: сочинение

«Шмелев-человек и Шмелев-художник»

«Среднего роста, худощавый, большие серые глаза… Эти глаза владеют всем лицом… склонны к ласковой усмешке, но чаще глубоко серьезные и грустные. Его лицо изборождено глубокими складками-впадинами от созерцания и сострадания… лицо русское,— лицо прошлых веков, пожалуй — лицо старовера, страдальца. Так и было: дед Ивана Сергеевича Шмелева, государственный крестьянин из Гуслиц, Богородского уезда, Московской губернии,— старовер, кто-то из предков был ярый начетчик, борец за веру,— выступал при царевне Софье в «прях», то есть в спорах о вере. Предки матери тоже вышли из крестьянства, исконная русская кровь течет в жилах Ивана Сергеевича Шмелева».

Такой портрет Шмелева дает в своей книжке чуткий, внимательный биограф писателя, его племянница Ю. А. Кутырина. Портрет очень точный, позволяющий лучше понять характер Шмелева-человека и Шмелева-художника. Глубоко народное, даже простонародное начало, тяга к нравственным ценностям, вера в высшую справедливость и одновременно резкое отрицание социальной неправды определяют его натуру.

Один из видных писателей-реалистов, близкий горьковской школе (повести «Гражданин Уклейкин», 1907, и «Человек из ресторана», 1911), Шмелев пережил в пору революции и гражданской войны глубокий нравственно-религиозный переворот.

События Февраля 1917 года Шмелев встретил восторженно. Он совершает ряд поездок по России, выступает на собраниях и митингах. Особенно взволновала его встреча с политкаторжанами, возвращавшимися из мест заключения в Сибири. «Ре-волюциойеры-каторжане,— с гордостью и изумлением писал

Шмелев сыну Сергею, прапорщику артиллерии, в действующую армию,— оказывается, очень меня любят как писателя, и я, хотя и отклонял от себя почетное слово — товарищ, но они мне на митингах заявили, что я — «ихний» и я их товарищ. Я был с ними на каторге и в неволе,— они меня читали, я облегчал им страдания».

Однако Шмелев не верил в возможность скорых и радикальных преобразований в России. «Глубокая социальная и политическая перестройка сразу вообще немыслима даже в культурнейших странах,— утверждал он в письме к сыну от 30 июля 1917 года,— в нашей же и подавно. Некультурный, темный вовсе народ наш не может воспринять идею переустройства даже приблизительно»; «Из сложной и чудесной идеи социализма, идеи всеобщего братства,— говорил он в другом письме,— возможного лишь при новом совершенно культурном и материальном укладе жизни, очень отдаленном, сделали заманку — игрушку-мечту сегодняшнего дня — для одних, для массы, и пугало для имущих и вообще для буржуазных классов».

Октябрь Шмелев не принял и как честный художник писал только о том, что мог искренне прочувствовать (повесть 1918 года о крепостном художнике «Неупиваемая чаша»; проникнутая осуждением войны как массового психоза повесть 1919 года «Это было»). Об отъезде Шмелева в эмиграцию следует сказать особо. О том, что он уезжать не собирался, свидетельствует уже тот факт, что в 1920 году Шмелев покупает в Крыму, в Алуште дом с клочком земли. Но трагическое обстоятельство все перевернуло.

Сказать, что он любил своего единственного сына Сергея —-значит сказать очень мало. Прямо-таки с материнской нежностью относился он к нему, дышал над ним, а когда сын-офицер оказался на германской, в артиллерийском дивизионе,— считал дни, писал нежные письма. «Ну, дорогой мой, кровный мой, мальчик мой. Крепко и сладко целую твои глазки и всего тебя…»; «Проводили тебя (после короткой побывки.— О. М.)—снова из меня душу вынули». Когда многопудовые германские снаряды — «чемоданы» — обрушивались на русские окопы и смерть витала рядом с его сыном, он тревожился, сделал ли его «растрепка», «ласточка» прививку и кутает ли он шею шарфом.

Он учил сына при всех обстоятельствах любить свой народ: «Думаю, что много хорошего и даже чудесного сумеешь увидеть в русском человеке и полюбить его, видавшего так мало счастливой доли. Закрой глаза на его отрицательное (в ком его нет?), сумей извинить его, зная историю и теснины жизни. Сумей оценить положительное».

В 1920 году офицер Добровольческой армии Сергей Шмелев, отказавшийся уехать с врангелевцами на чужбину, был взят в Феодосии из лазарета и без суда расстрелян. И не он один.

Поддавшись безмерному горю утраты, пережив в Крыму голод, мародерство, террор, Шмелев переносит чувства осиротевшего от,ца и потрясенного увиденным гражданина в свое творчество и создает яростные рассказы-памфлеты и памфлеты-повести— «Каменный век» (1924), «На пеньках» (1925), «Про одну старуху» (1925). Центральным произведением этой поры можно считать повесть «Солнце мертвых» (1923), которую сам писатель назвал «эпопеей» и которая по праву считается одним из самых сильных созданий Шмелева. Без преувеличения, не было подобного языка до Шмелева в русской литературе. В автобиографических книгах писатель расстилает огромные ковры, расшитые грубыми узорами сильно и смело расставленных слов, словец, словечек, словно вновь заговорил старый шмелевский двор на Большой Калужской в Москве. Казалось бы, живая, теплая речь. Но это не слог Уклейки-на (одноименная повесть) или Скороходова («Человек из ресторана») , когда язык был продолжением окружающей Шмелева действительности, нес с собою сиюминутное, злободневное, то, что врывалось в форточку и наполняло русскую улицу в пору первой революции. Теперь на каждом слове как бы позолота, теперь Шмелев не запоминает, а реставрирует слова. Издалека, извне восстанавливает он их в новом, уже волшебном великолепии. Отблеск небывшего, почти сказочного (как на легендарном «царском золотом», что подарен был государем императором плотнику Мартыну) ложится ка слова.

Этот великолепный, отстоянный народный язык восхищал и продолжает восхищать. «Шмелев теперь — последний и единственный из русских писателен, у которых еще можно учиться богатству, мощи и свободе русского языка,— отмечал в 1933 году А. И. Куприн,— Шмелев изо всех русских самый распрерусский, да еще и коренной, прирожденный москвич, с московским говором, с московской независимостью и свободой духа». Если отбросить несправедливое и обидное для богатой отечественной литературы обобщение — «единственный»,— эта оценка окажется верной и в наши дни.

До конца своих дней чувствовал Шмелев саднящую боль от воспоминаний о Родине, ее природе, ее людях, о русской речи. В его последних книгах — крепчайший настой первородных русских слов, пейзажи-настроения, поражающие своей высокой лирикой, самый лик России, которая ему видится теперь в своей кротости и поэзии: «Этот весенний плеск остался в моих глазах — с праздничными рубахами, сапогами, лошадиным ржаньем, с запахами весеннего холодка, теплом и солнцем. Остался живым в душе, с тысячами Михаилов и Иванов, со всем мудреным до простоты-красоты душевным миром русского мужика, с его лукаво-веселыми глазами, то ясными, как вода, то омрачающимися до черной мути, со смехом и бойким словом, с лаской и дикой грубостью. Знаю, связан я с ним до века. Ничто не выплеснет из меня этот весенний плеск, светлую весну жизни… Вошло — и вместе со мной уйдет» («Весенний плеск», 1928).

При всем том, что «вспоминательные» книги «Богомолье» и «Лето Господне» являются вершиной шмелевского творчества, его произведения эмигрантской поры отмечены заметной неравноценностью. Об этом говорилось и в зарубежной критике. Рядом с поэтичной «Историей любовной» писатель создает на материале первой мировой войны лубочный роман «Солдаты» (1925); вслед за лирическими очерками автобиографического характера («Старый Валаам», 1935) появляется двухтомный роман «Пути небесные» — растянутое повествование о поисках смысла жизни и русской душе. Но даже и в менее сильных художественно произведениях все проникнуто мыслью о России и любовью к ней.

Последние годы своей жизни Шмелев проводит в одиночестве, потеряв любимую жену, испытывая тяжелые физические страдания. Он решает жить «настоящим христианином» и с этой целью 24 июня 1950 года, уже тяжело больной, отправляется в обитель Покрова Божьей Матери, основанную в Бюси-ан-От, в 140 километрах от Парижа. В тот же день сердечный припадок обрывает его жизнь.

Шмелев страстно мечтал вернуться в Россию, хотя бы посмертно. Племянница его, собирательница русского фольклора, Ю. А. Кутырина писала автору этих строк 9 сентября 1959 года из Парижа: «Важный вопрос для меня, как помочь мне — душеприказчице (по воле завещания Ивана Сергеевича, моего незабвенного дяди Вани) выполнить его волю: перевезти его прах и его жены в, Москву, для упокоения рядом с могилой отца его в Донском монастыре…»

Теперь, посмертно, в Россию, на Родину возвращаются его книги.

Творческий путь Ивана Шмелева

Скачать сочинение

Шмелев теперь — последний и единственный из русских писателей, у которого еще можно учиться богатству, мощи и свободе русского языка. Шмелев изо всех русских самый распрерусский, да еще и коренной, прирожденный москвич, с московским говором, с московской независимостью и свободой духа.
А. И. Куприн

Все, что написано Иваном Шмелевым, служит глубинному познанию России, ее корневой системы, пробуждению любви к нашим праотцам. До конца своих дней чувствовал он саднящую боль от воспоминаний о Родине, ее природе, ее людях. В последних книгах великого писателя — крепчайший настой первородных русских слов, самый лик России, которая видится ему в своей кротости и поэзии.
“Этот весенний плеск остался в моих глазах — с праздничными рубахами, сапогами, лошадиным ржаньем, с запахами весеннего холодка, теплом и солнцем. Остался живым в душе, с тысячами Михаилов и Иванов, со всем мудреным до простоты-красоты душевным миром русского мужика, с его лукаво-веселыми глазами, то ясными как вода, то омрачающимися до черной мути, со смехом и бойким словом, с лаской и дикой грубостью. Знаю, связан я с ним до века. Ничто не выплеснет из меня этот весенний плеск, светлую весну жизни. Вошло — и вместе со мной уйдет” (“Весенний плеск”),
О Шмелеве, особенно его позднем творчестве, писали немало и основательно. Только по-немецки вышли две фундаментальные работы, существуют серьезные исследования и на других языках, число статей и рецензий велико. И все же среди этого обширного списка выделяются труды русского философа и публициста И. А. Ильина, которому Шмелев был особенно близок духовно и который нашел собственный ключ к шмелевскому творчеству как творчеству глубоко национальному. О “Лете Господнем” он, в частности, писал:
“Великий мастер слова и образа, Шмелев создал здесь в величайшей простоте утонченную и незабываемую ткань русского быта, в словах точных, насыщенных и изобразительных: вот “тартанье мартовской капели”; вот в солнечном луче “суетятся золотинки”, “хряпкают топоры”, покупаются “арбузы с подтреском”, видна “черная каша галок в небе”. И так зарисовано все: от разливанного постного рынка до запахов и молитв яблочного Спаса, от “розговин” до крещенского купанья в проруби. Все узрено и показано насыщенным видением, сердечным трепетом; все взято любовно, нежным, упоенным и упоительным проникновением; здесь все лучится от сдержанных, непроливаемых слез умиленной и благодарной памяти. Россия и православный строй ее души показаны здесь силою ясновидящей любви”.
И действительно, “Богомолье”, “Лето Господне”, “Родное”, а также рассказы “Небывалый обед”, “Мартын и Кинга” объединены не только биографией ребенка, маленького Вани. Через материальный мир, густо насыщенный бытовыми и психологическими подробностями, читателю открывается нечто более масшатабное. Кажется, вся Россия, Русь предстает здесь “в преданьях старины глубокой”, в волшебном сочетании наивной серьезности, строгого добродушия и лукавого юмора. Это воистину “потерянный рай” Шмелева-эмигранта. Поэтому так велика сила пронзительной любви к родной земле, поэтому так ярки и незабываемы сменяющие друг друга картины.
Эти “вершинные” книги Шмелева по своей художественной канве приближаются к формам фольклора, сказания. Так, в “Лете Господнем” скорбная кончина отца следует за рядом грозных предзнаменований: это и вещие слова Пелагеи Ивановны, котрая и себе предсказала смерть; это и многозначительные сны, привидевшиеся Горкину и отцу; и редкостное цветение “змеиного цвета”, предвещающего беду, и “темный огонь в глазу” бешеной лошади Стальной. Все эти подробности и детали соединяются в единое, достигая размаха мифа, сказки-яви.
О языке стоит сказать особо. Без сомнения, не было подобного языка до Шмелева в русской литературе. Что ни слово, то золото. Волшебное великолепие нового невиданного языка. Отблеск небывшего, почти сказочного ( как на легендарном “царском золотом”, что подарен был плотнику Марты ну) ложится на слова. Этот щедрый, богатый народный язык восхищал и продолжает восхищать.
По воспоминаниям современников можно собрать портрет Ивана Сергеевича Шмелева: среднего роста, тонкий, худощавый, с большими серыми глазами; лицо старовера, страдальца, изборождено глубокими складками взор чаще серьезный и грустный, хотя и склонен к ласковой усмешке. По отцу он действительно старовер, а предки матери вышли из крестьянства. Родился писатель в Москве в 1873 году, в семье подрядчика. Москва — глубинный источник его творчества. Именно самые ранние детские впечатления навсегда заронили в его душу и мартовскую капель, и вербную неделю, и “стояние” в церкви, и путешествие старой Москвой. Семья отличалась патриархальностью, истинной религиозностью.
Совсем иной дух, чем в доме, царил на замоекворецком дворе Шмелевых, куда со всех концов России стекались рабочие-строители в поисках заработка. “Слов было много на нашем дворе — всяких, — вспоминал писатель. — Это была первая прочитанная мною книга — книга живого, бойкого и красочного слова”.
Родители дали сыну и дочерям прекрасное образование. Шмелев-гимназист открыл для себя новый, волшебный мир литературы и искусства. Уже в первом классе гимназии он носил прозвище “римский оратор” и был прославленным рассказчиком, специалистом по сказкам. Страсть к “сочинительству” была необоримой. И некую побудительную роль, безусловно, сыграл А.П.Чехов. На всю жизнь Чехов, с которым он не раз встречался, остался его истинным идеалом.
Юному гимназисту чрезвычайно повезло с преподавателем словесности Цветаевым, который разглядел в мальчике незаурядный талант и задавал ему специально писать сочинения на поэтические темы. Под благотворным влиянием Цветаева в жизнь юного Ивана вошли новые книги, новые авторы: Короленко, Успенский, Толстой. И вот летом, перед выпускным классом, отдыхая в глухой деревне, он написал большой рассказ, причем в один вечер, с маху. И в июле 1895 года, уже студентом, получил по почте журнал “Русское обозрение” со своим рассказом “У мельницы”. У него тряслись руки, он ликовал: “Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать. ”
Биография писателя Шмелева демонстрирует не раз страстность его натуры. В молодости его круто шатало: от истовой религиозности к рационализму в духе шестидесятников, от рационализма — к учению Льва Толстого, идеям опрощения и нравственного самоусовершенствования. Поступив на юридический факультет Московского университета, Шмелев неожиданно для себя увлекается ботаническими открытиями Тимирязева, после чего новый прилив религиозности. После женитьбы осенью 1895 года он в качестве свадебной поездки выбирает Валаамский Преображенский монастырь на Ладоге. Так родились очерки “На скалах Валаама”. Изданная за счет автора, книга была остановлена цензурой.
После окончания университета Шмелев тянет лямку чиновника в глухих местах Московской губернии. Но и до этих мест уже докатились первые раскаты приближающейся революционной грозы. Такие произведения Ивана Шмелева как “Вахмистр” (1906), “Распад” (1906), “Иван Кузьмич” (1907), “Гражданин Уклейкин” — все они прошли под знаком первой русской революции. Герои Шмелева этой поры недовольны старым укладом жизни и жаждут перемен. Но рабочих Шмелев знал плохо. Он увидел и показал их в отрыве от среды, вне “дела”. Сама же революция у него передана глазами других, пассивных и малосознательных людей. Так, из своего лабаза наблюдает за уличными “беспорядками” старый купец Громов в рассказе “Иван Кузьмич”. К “смутьянам” он относится с недоверием и враждебностью. Лишь случайно попав на демонстрацию. Он неожиданно для себя ощутил душевный перелом: “Его захватило всего, захватила блеснувшая перед ним правда”. Этот мотив настойчиво повторяется и в других произведениях. В те годы Шмелев был близок писателям-демократам, группировавшимся вокруг издательства “Знание”, в котором с 1900 года ведущую роль стал играть М. Горький.
Самым значительным произведением Шмелева дореволюционной поры является повесть “Человек из ресторана”. Действующие лица повести образуют единую социальную пирамиду, основание которой занимает главный герой Скороходов с ресторанной прислугой. Ближе к вершине лакейство совершается уже “не за полтинник, а из высших соображений”: так, важный господин в орденах кидается под стол, чтобы раньше официанта поднять оброненный министром платок. И чем ближе к вершине этой пирамиды, тем низменнее причины лакейства. Повесть “Человек из ресторана” стала важной вехой для Шмелева-писателя. Она была напечатана в сборнике “Знания” и имела шумный успех. По мотивам повести был снят фильм с выдающимся Михаилом Чеховым в главной роли.
Шмелев становится широко читаемым, признанным писателем России. В 1912 году организуется Книгоиздательство писателей в Москве, членами-вкладчиками которого становятся Найденов, братья Бунины, Зайцев. Вересаев, Телешов, Шмелев и другие. Все дальнейшее творчество Шмелева связано с этим издательством, в котором выходит собрание его сочинений в восьми томах. Особенность творчества Шмелева этих лет — тематическое разнообразие его произведений. Тут и разложение дворянской усадьбы (“Пугливая тишина”, “Стена”) и драматическая разъединенность пресыщенных жизнью артистов-интеллигентов с “простым” человеком — речным смотрителем Серегиным (“Волчий перекат”) и тихое житье-бытье прислуги (“Виноград”) и последние дни богатого подрядчика, приехавшего помирать в родную деревню (“Росстани”).
Шмелев встретил Февральскую революцию 1917 года восторженно. Он совершает ряд поездок по России, выступает на собраниях и митингах. Однако взгляды Шмелева ограничивались рамками “умеренного” демократизма. Он не верил в возможность скорых и радикальных преобразований в России.
Октябрь Шмелев не принял. Он отошел от общественной деятельности вовсе. Его растерянность, неприятие происходящего — все это сказалось на его творчестве 1918-1922 годов. В ноябре 1918 года в Алуште он пишет повесть “Неупиваемая чаша”. Которая позже вызовет восторженный отклик Томаса Манна (письмо Шмелеву от 26 мая 1926 года). Грустный рассказ о жизни Ильи Шаронова напоен подлинной поэзией и проникнут глубоким сочувствием к крепостному живописцу, который кротко и незлобиво, точно святой, прожил свою недолгую жизнь и сгорел, как восковая свеча, полюбив молодую барыню.
Видя вокруг себя неисчислимые страдания и смерть, Шмелев выступает с осуждением войны как массового психоза здоровых людей (повесть “Это было”, 1919), показывает бессмысленность гибели цельного и чистого человека Ивана в плену, на чужой стороне ( “Чужая кровь”, 1918-1923). В произведениях этих лет уже ощутимы мотивы и проблематика Шмелева-эмигранта. Эмигрировать Шмелев не собирался. Об этом говорит тот факт, что в 1920 году он покупает в Алуште дом с клочком земли. Но трагическое обстоятельство все перевернуло. Своего единственного сына он любил очень сильно. И вот в 1920 году Сергей Шмелев, отказавшийся уехать с врангелевцами на чужбину, был взят в Феодосии из лазарета и без суда расстрелян красными. И не он один. Никакими словами нельзя описать страдания отца.
В 1922 году Шмелев принимает приглашение И.А.Бунина выехать за границу и выезжает сперва в Берлин, в потом в Париж. Пережив горе утраты, Шмелев выплескивает чувства осиротевшего отца в рассказах и повестях-памфлетах — “Каменный век”, “На пеньках”, “Про одну старуху”. Но против русского человека Шмелев не озлобился, хотя и многое в новой жизни проклял.
Но из глубины души, со дна памяти подымались образы и картины, не давшие иссякнуть току творчества в пору отчаяния и скорби. Живя в Гра-се, у Буниных, Шмелев рассказывал о своих переживаниях Куприну, которого горячо любил: “Доживаем дни свои в стране роскошной, чужой. Все — чужое. Души-то родной нет, а вежливости много. Все у меня плохо, на душе-то”. Отсюда, из чужой и “роскошной” страны, с необыкновенной остротой видится Шмелеву старая Россия, а в России — страна его детства, Москва, Замоскворечье. И он пишет.
Книги “Лето Господне” (1933-1948), “Богомолье” (1931-1948), сборник “Родное” (1931) явились вершиной позднего творчества Шмелева и принесли ему европейскую известность. Эти произведения не поддаются привычному жанровому определению. Что это? Быль-небыль, миф-воспоминание, свободный эпос? Или просто путешествие детской души, судьба, испытания, несчастье, просветление. Мир Горкина, Мартына и Кинги, “Наполеона”, бараночника Феди, богомольной Домны Парфеновны, старого кучера Антипушки, приказчика Василь Василича, “облезлого барина” Энтальцева, колбасника Коровкина, рыбника Горностаева — это мир воспоминаний писателя, его маленькая вселенная, наполненная светом одушевления и высшей нравственности.
Иван Сергеевич Шмелев страстно мечтал вернуться в Россию. Перед смертью он заповедал перевезти его прах и прах его жены в Москву для упокоения рядом с могилой отца его в Донском монастыре. В наши дни на Родину возвращаются его книги. Так возрождается его духовная жизнь на родной земле.

Читайте также:  Елизавета: сочинение

12056 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

Душа России в произведениях И.С. Шмелева

Происхождение, основные события детства и юношества И.С. Шмелева. Получение Шмелевым образования. Развитие темы “маленького человека” в ранних произведениях писателя. Воссоздание церковно-религиозного пласта народной жизни в творчестве Шмелева.

РубрикаЛитература
Видстатья
Языкрусский
Дата добавления08.11.2016
Размер файла27,7 K

Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Размещено на http://www.allbest.ru/

МБОУ Алексеевская СОШ Алексеевского муниципального района Волгоградской области

Антамошкина Зинаида Семеновна

учитель русского языка и литературы высшей категории

Данная статья посвящена творчеству Ивана Сергеевича Шмелева. Все, что написано им, служит пробуждению любви к нашему прошлому. До конца дней своей жизни чувствовал он боль, когда вспоминал Россию. Во всех его книгах- любовь к простым людям, бесправным и униженным, вера в силу правды жизни.

Ключевые слова: «Лето Господне», духовная сущность русского народа, мир литературы и искусства, патриархальность, церковный календарь

И. С. Шмелев родился 21 сентября 1873 года. Дед его – крестьянин из Московской губернии – старовер, борец за истинную веру. Предки матери тоже вышли из крестьянства. Их семья отличалась патриархальностью, была религиозной, все члены семьи вели строгий образ жизни. Дома будущий писатель не видел книг, кроме Евангелия. Зато во дворе он узнал много других различных слов от ремесленников и сапожников, скорняков и портных.

Здесь, во дворе, он увидел простой народ, привык к нему, не боялся ни ругани, ни их криков, так как на него смотрели искренне и с добродушием. Летними вечерами, после работы, слушал он рассказы о деревне, сказки, ждал, когда его сажали в конюшнях на лошадей, гладили ласково. Двор, по мнению Шмелева, стал для него школой жизни. Первые понятия о доброте, милосердии и душевном сострадании он получил от простых людей с мозолистыми руками и добрыми глазами и всегда чувствовал любовь и уважение к этому народу, который все мог: вырезать из досок фигурки, ковать лошадей, писать красками чудеса, петь песни и рассказывать сказки. Все это заронило в его душу многое: и мартовскую капель, и вербную неделю накануне Пасхи, и воспоминания от путешествий по Москве.

Ближе всего Шмелеву было Замоскворечье, там проживали купечество, мещанство и фабричные и заводские люди. Заслуга матери заключалась в том, что она добилась того, чтобы все пятеро детей получили отличное образование. И Шмелев во время обучения в гимназии очень много читал и перечитывал произведения классической литературы. Увлекался также театром, музыкой. С поступлением в гимназию ему стали доступны книги Жюль Верна, Майн Рида. Они открыли перед ним прекрасный мир недосягаемого. Благородные люди, отважные храбрецы. Он мечтал быть там, с ними.

В гимназии, когда Шмелев учился в первом классе, у него было прозвище «римский оратор», так как он был прославленным рассказчиком и специалистом по сказкам. В памяти юного гимназиста остались встречи с Антоном Павловичем Чеховым. Возможно, эти встречи оказались судьбоносными в выборе жизненного пути. Чехов остался для Шмелева на всю жизнь истинным идеалом. Запомнил Шмелев и учителя словесности в гимназии Федора Владимировича Цветаева, который позволил ему писать сочинения в классе на творческие темы, например – «Утро в лесу», «Осень по Пушкину» или «Русская зима», а не сочинение-рассуждение на лингвистические темы «Чем отличаются союзы от наречий».

Шмелев всегда много читал, его духовный мир обогатили произведения Короленко и Успенского, Пушкина и Крылова, Тургенева и Толстого. Известно, что роман-эпопею «Война и мир» Л.Н.Толстого он прочитал будучи в шестом классе и был поражен творением писателя и величием могущественного писательского таланта. Но собственные первые литературные опыты были не совсем удачны. И все же успех пришел, с рассказом «У мельницы», его он написал за вечер. Этот рассказ был опубликован в «Русском Обозрении» в 1895 году. Шмелев решил посвятить себя литературе. У него были небольшие средства, и он покупал книги Достоевского. Чехова, Дарвина, Островского, Щедрина, Гончарова, читал и много из зарубежной литературы: Флобера, Золя, Мопассана. Позже, после первого юношеского опыта, он напишет очерки «На скалах Валаама», которые будут изуродованы цензурой, и автор надолго отойдет от литературы.

Затем восемь лет тягостной службы после окончания юридического факультета Московского университета помощником присяжного поверенного и налоговым инспектором, из которых пять лет прошли в провинции. Все это позволило ему «узнать деревню, провинциальное чиновничество, фабричные районы, мелкопоместное дворянство». Вот откуда широчайший тематический диапазон его книг, масштабность его видения России. И только 1905 год разбудил снова художника. Шмелев создает произведения для детей. Все рассказы наполнены солнечным светом и горячей волной любви. Тогда его талант заметил Максим Горький и поспешил привлечь к литературе, тогда же начинают появляться публикации рассказов Шмелева, все заговорили о появлении нового писателя.

После демократических преобразований в нашей стране его книги дошли до читателей, обрели настоящую популярность. Самое известное его произведение – это «Лето Господне», в котором он воссоздал Россию, после того, как потерял навеки. Написано оно под влиянием глубокой тоски его по Родине.

«Лето Господне» – церковный календарь, прочитанный глазами ребенка. В этом и заключается оригинальность писательского творческого замысла. Все знают, что церковный календарь состоит из праздников и религиозных обрядов. Писатель начинает повествование в романе с Великого Поста, а точнее – с «Чистого понедельника». Для Вани, который, как и все мы, помнит свое детство разным: и светлым, и омраченным, этот день – волшебная сказка, открытие нового мира. Запомнился ему этот светлый праздничный день и с другой стороны. По дороге в церковь попадается пьяный и ругается бранными словами. В душе у Вани тревожно: в такой праздник происходят отнюдь не сказочные события. К сожалению, таких людей и сейчас сколько угодно. И мальчика пугают такие поступки взрослых, но в глубине своей души он таит уверенность, что он лично избежит такой участи и такой неприглядной жизни. Душа его зреет, вот он стоит возле Храма Спасителя, и в его сердце светлые, благоговейные и возвышенные мысли и переживания, пробуждающие чувство гордости каждого к русской истории и народным святыням.

Люди, уважающие религиозные праздники, знают особенности каждого из них. Некоторые действа уже стали народной традицией и воспринимаются многими почти как фольклор. Например, на Пасху красят яйца все: и верующие, и неверующие. И христосоваться и приветствовать друг друга в этот светлый день тоже всем нравится. А в Прощеное воскресение мы хотим почувствовать себя великодушными, попросить у всех прощения, очиститься душой и телом. Это живая память истории нашла отражение и в творчестве Шмелева.

В 1907 году, имея за плечами не одно опубликованное произведение, Шмелев решает стать профессиональным писателем и уходит в отставку со своей службы. Февральскую революцию 1917 года он встретил восторженно, совершил ряд поездок по России, где выступал на многочисленных собраниях. Однако писатель не верил в возможность скорых и радикальных преобразований в стране. Октябрьскую революцию он не принял и отошел от общественной деятельности. Шмелев переживал за то, что происходило в России, видя вокруг себя неисчислимые бедствия, страдания и смерть.

Октябрьскую революцию 1917 года писатель расценил как отказ от норм нравственности и поэтому в 1920 году вместе с женой и сыном, прошедшим окопы германского фронта, уехал в Крым. Там его семью постиг страшный удар. Сын писателя Сергей был арестован и увезен из Алушты, где служил при управлении коменданта, поверив в объявленную большевиками амнистию для участников врангелевской армии. На все вопросы, просьбы и запросы, где сын, что с ним, – ему отвечали с усмешкой, что сына отправили на Север. Шмелевы кинулись в Москву, надеялись там найти помощь и поддержку. Им пришлось проехать весь Крым, видя всюду произвол, разрушения и смерть.

Шмелев вообще-то не собирался покидать Россию и уезжать в эмиграцию, но то, что произошло с его единственным сыном Сергеем, надломило его: в 1920 году его сын, офицер Добровольческой армии, был расстрелян красными. Тогда погибло более ста тысяч человек. Время, с которого жизнь круто поворачивается, иногда можно определить довольно точно. Для И. С. Шмелева – это 1920-1921 годы. Гражданская война, голод.

Время было непонятное. Шмелевы, видимо, хотели просто переждать большевиков на Юге России. Крым находился под немцами. За годы войны на полуострове сменилось шесть правительств. Советская власть тогда, в то смутное время, обещала всем оставшимся амнистию, но «обещание это сдержано не было, и Крым вошел в историю гражданской войны как «Всероссийское кладбище» русского офицерства» [1].

Принято считать, что в своих ранних произведениях писатель развивал традиционную для русской литературы тему «маленького человека». Автор не только симпатизирует своим героям, но и наделяет их «душой живой», и они превосходят по своему нравственному развитию тех, кому вынуждены подчиняться или служить. Однако уже в ранних произведениях Шмелева зазвучал христианский мотив прихода через муку и скорбь к «сиянию» жизни. Первую мировую войну писатель воспринял как апокалипсис, возмездие за содеянное и начало всеобщей расплаты. Уже тогда в рассказе «Праздничные герои» он ратовал за дружную соборную жизнь.

Осенью 1922 года Шмелевы выехали в Берлин, еще не зная ничего о трагической участи сына. А в январе 1923 года перебрались по приглашению И.Бунина в Париж. Только здесь они получили подтверждение известия о гибели сына. В 1936 году умерла и жена писателя Ольга Александровна. Иван Сергеевич пережил ее на четырнадцать лет и умер от сердечного приступа по дороге в монастырь Покрова Пресвятой Богородицы, что расположен во Франции.

Все, написанное Иваном Шмелевым, служит пробуждению любви к нашему прошлому. До конца дней своей жизни чувствовал он боль от воспоминаний о Родине.

Возмущенный беззаконием революции и красным террором, он считал своим долгом, рассказать о том, что произошло в России. Он жил только этим и ради этого. Былой гармоничный порядок жизни был смят, раздавлен, страшную пустоту разуверившегося во всем человека мы можем найти в творчестве многих мастеров художественного слова, бывших в эмиграции. И писатель захотел напомнить всем нетленный облик истинной России именно в тот момент, когда там лилась кровь и творилось беззаконие. Сделать это было необходимо, чтобы знать, что потом возрождать и к чему стремиться. А идеал для него – это православная вера, которая для эмигрантов была единственным утешением.

Русскому философу и публицисту И. А. Ильину Шмелев был особенно близок духовно. О “Лете Господнем” он, в частности, писал: Великий мастер слова и образа, Шмелев создал здесь в величайшей простоте утонченную и незабываемую ткань русского быта…все показано насыщенным видением, сердечным трепетом; здесь все лучится от сдержанных, непроливаемых слез умиленной и благодарной памяти” [2, с.2].

Шмелев – довольно редкое, исключительное явление, небывалое в новейшей литературе. Он, сам того не подозревая, попал в духовную среду. Писатель, который, как и все вначале, претендовал на светского «учителя жизни», в итоге превратился в церковного учителя.

В1927 г. Шмелевым был написан небольшой рассказ «Рождество», – именно с него и началось «Лето Господне». В этой повести духовная сущность русского народа: вера, обряды, быт – превосходно переданы Шмелевым, в ней автор воскрешает в памяти навсегда ушедший мир патриархальной Руси. Ребенок чище, полнее и яснее воспринимает окружающий мир, который и открывается перед нами во всей полноте, яркости и истине.

В “Лете Господнем” описано пять двунадесятых праздников, Пасха, святки и Великий пост. Рассказывал писатель и о церковных службах: порядке богослужения и убранстве церкви в определенный праздник. Он сам ходил на службы в православные церкви в Париже, строго соблюдал в домашнем обиходе традиции и обычаи. Это было совсем не сложно, детское его воспитание в семье было религиозным. И постепенно, после пережитых страданий и мучений, после мучительных раздумий о судьбе России – религия и вера помогли отодвинуть отчаяние, и в его душе появился свет. Как он сам вспоминает, работа над книгами спасли его от пропасти и удержали в жизни. И в рассказах Шмелева о России появляется все больше и больше доброго, зло отступает.

Произведение «Лето Господне» – энциклопедия жизни православного человека. В реальной жизни И. Шмелеву пришлось пережить много испытаний и страданий: « Если бы Вы знали, как я страдал, как был близок к утрате себя, Господь сохранил. Я нашел себя. Меня, может быть, “Богомолье” спасало, “Лето Господне” [2].

Очень подробно говорится в «Лете Господнем» о размышлениях, чувствах и переживаниях мальчика, о его внутреннем мире, о взаимоотношениях с домашними. Две главы «Именин» из этого произведения посвящены отцовскому празднику, а вся последняя часть – «Скорби» – трагическим событиям: болезни отца, кончине, похоронам. Но сама смерть становится не так страшной, когда Горкин утешает мальчика – не бойся, отец был добрый, на него молельщиков много, он исповедался, причастился, соборовался перед кончиной.

Все описанное переплетается с судьбой писателя. Пережив в 1934 году чудесное исцеление от болезни, накануне тяжелой операции, он много молился преподобному Серафиму Саровскому, Шмелев становится мистиком. Он чудом спасся во время бомбежки: рухнул соседний дом и вместе с грудой стекла в его кабинет влетела бумажная репродукция картины: Богоматерь с младенцем. И это тоже было чудо. Иван Сергеевич победил не только свой страх и отчаяние, но и победил в своем творчестве: появились его произведения, удивительно радостные и светлые.

Книга “Лето Господне” явилась вершиной позднего творчества писателя и принесла ему европейскую известность, Это чудная книга, в которой мы видим окружающий мир глазами ребенка. Работа над этим произведением заняла у автора около четырнадцати лет. “В ней, – говорил Шмелев о своей книге, – я показываю лицо Святой Руси, которую я ношу в своем сердце”. шмелев творчество писатель церковный

В русской классической художественной литературе впервые так полно и емко воссоздан церковно-религиозный пласт народной жизни. Через психологические переживания героев открывается нам, читателям, духовная жизнь людей, красота православных праздников, в которых заложен глубокий смысл обрядов и обычаев, остающихся неизменными и в наше время. Эта книга стала подлинной энциклопедией русского Православия. Удивительный язык писателя органически связан со всем богатством и разнообразием живой народной речи, в нем отразилась сама душа России. И.А. Ильин отмечал, что изображённое в романе “Лето Господне” — не то, что «было и прошло», а то, что «есть и пребудет… Это сама духовная ткань верующей России. Это – дух нашего народа» [1].

Иван Сергеевич Шмелев всегда страстно мечтал об одном – вернуться в Россию. Перед смертью он заповедал перевезти его прах и прах его жены в Москву для упокоения рядом с могилой отца его в Донском монастыре. Желание писателя осуществилось, 30 мая 2002 года его прах был торжественно перевезен из Франции в Россию, в Москву, на кладбище Донского монастыря. В наши дни на Родину возвращаются его книги. Лучшие из них – «Солнце мертвых», «Про одну старуху», «Богомолье», «Лето Господне». Это вершина позднего творчества писателя. Кажется, вся Русь предстает в «преданьях старины глубокой». Здесь так велика сила любви к родной земле, что каждый верит – книги эти пробуждают интерес к глубокому познанию России. Так возрождается духовная жизнь на родной земле.

1. Осьминская Е.А. Книга для ученика и учителя «Лето Господне». М.: АСТ ОЛИМСП, 1996. 237 с.

2. Шмелев И.С. Лето Господне. М.: Дрофа, 2002. 312 с.

Биография Шмелева Ивана Сергеевича

Личность писателя. “Среднего роста, худощавый, большие серые глаза… Эти глаза владеют всем лицом… склонны к ласковой усмешке, но чаще глубоко серьезные и грустные. Его лицо изборождено глубокими складками-впадинами от созерцания и сострадания… лицо русское – лицо прошлых веков, пожалуй – лицо старовера, страдальца.

Так и было: дед Ивана Сергеевича Шмелева, государственный крестьянин из Гуслиц Богородского уезда Московской губернии, – старовер, кто-то из предков был ярый налетчик, борец за веру – выступал при царевне

Портрет очень точный, позволяющий лучше понять характер Шмелева-человека и Шмелева-художника. Глубоко народное, даже простонародное начало, тяга к нравственным ценностям, вера в высшую справедливость и одновременно отрицание социальной неправды определяют его натуру.
Один из видных писателей-реалистов, близкий горьковской школе (повести “Гражданин

Читайте также:  Елизавета: сочинение

Октябрь Шмелев не принял и, как честный художник, писал только о том, что мог искренне прочувствовать (повесть 1918 г. о крепостном художнике “Неупиваемая чаша”; проникнутая осуждением войны как массового психоза повесть 1919 г. “Это было”).
Трагедия отца. Об отъезде Шмелева в эмиграцию следует сказать особо. О том, что он уезжать не собирался, свидетельствует уже тот факт, что в 1920 г. Шмелев покупает в Крыму, в Алуште, дом с клочком земли.

Но трагическое обстоятельство все перевернуло. Сказать, что он любил своего единственного сына Сергея, – значит сказать очень мало. Прямо-таки с материнской нежностью относился он к нему, дышал над ним, а когда сын-офицер оказался на германской войне, в артиллерийском дивизионе, считал дни, писал нежные письма: “Ну, дорогой мой, кровный мой, мальчик мой. Крепко и сладко целую твои глазки и всего тебя…”
В 1920 г. офицер Добровольческой армии Сергей Шмелев, отказавшийся уехать с врангелевцами на чужбину, был взят в Феодосии из лазарета и без суда расстрелян. И не он один. Как рассказывал 10 мая 1921 г. И. Эренбург, “офицеры остались после Врангеля в Крыму главным образом потому, что сочувствовали большевикам, и Бела Кун расстрелял их только по недоразумению. Среди них погиб и сын Шмелева”.

Никакого недоразумения не было, а был сознательный геноцид. “Война продолжится, пока в Крыму останется хоть один белый офицер”,- так гласила телеграмма заместителя Троцкого в Реввоенсовете Склянского.
Когда в 1923 г. в Лозанне русским офицером Конради был убит торговый представитель Советского Союза в Италии литератор В. В. Боровский, Шмелев обратился с письмом к защитнику Конради Оберу. В письме он по пунктам перечислил совершенные красными преступления против человечности, которым сам стал свидетелем, начиная с расстрела его сына и кончая уничтожением до 120 тысяч человек.
Шмелев долго не мог поверить в гибель своего сына. Его страдания – страдания отца – описанию не поддаются. В ответ на приглашение, присланное Шмелеву Буниным, выехать за границу, “на работу литературную”, тот прислал письмо, которое (по свидетельству В. Н. Муромцевой-Буниной) трудно читать без слез.

Приняв бунинское приглашение, он выезжает в 1922 г. сперва в Берлин, а потом в Париж.

Мастерство. Если говорить о “чистой” изобразительности, то она только растет, являя нам примеры яркой метафоричности. Но прежде всего изобразительность эта служит воспеванию национальной архаики.

Религиозные празднества, обряды тысячелетней давности, множество драгоценных мелочей отошедшей жизни воскрешает в своих “вспоминательных” книгах Шмелев, поднимаясь как художник до словесного хорала, славящего Замоскворечье, Москву, Русь. “Москва-река в розовом туманце, на ней рыболовы в лодочках подымают и опускают удочки, будто водят усами раки. Налево – золотистый, легкий, утренний Храм Спасителя, в ослепительно золотой главе: прямо в нее бьет солнце. Направо – высокий Кремль, розовый, белый с золотцем, молодо озаренный утром…
Идем Мещанской – все-то сады, сады. Движутся богомольцы, тянутся и навстречу нам. Есть московские, как и мы; а больше дальние, с деревень: бурые армяки-сермяги, онучи, лапти, юбки из крашенины, в клетку, платки, поневы, – шорох и шлепы ног. Тумбочки – деревянные, травка у мостовой; лавчонки – с сушеной воблой, с чайниками, с лаптями, с кваском и зеленым луком, с копчеными селедками на двери, с жирною “астраханкой” в кадках.

Федя полощется в рассоле, тянет важную, за пятак, и нюхает – не духовного звания? Горкин крякает: хоро-ша! Говеет, ему нельзя.

Вон и желтые домики заставы, за ними — даль” (“Богомолье”).
Конечно, мир “Лета Господня” и “Богомолья”, мир фи-ленщика Горкина, Мартына и Кинги, “Наполеона”, бараночника Феди и богомольной Домны Панферовны, старого кучера Антипушки и приказчика Василь Васильевича, “облезлого барина” Энтальцева и солдата Махорова на “деревянной ноге”, колбасника Коровкина, рыбника Горностаева и “живоглота”-богатея крестного Кашина – этот мир одновременно и был, и не существовал никогда. Возвращаясь вспять, силой воспоминаний, против течения времени – от устья к ее стокам, – Шмелев преображает все увиденное вторично. Да и сам “я”, Ваня, Шмелев-ребенок, появляется перед читателем словно бы в столбе света, умудренный всем опытом только предстоящего ему пути.

Но одновременно Шмелев создает свой особенный, “круглый” мир, маленькую вселенную, от которой исходит свет патриотического одушевления и высшей нравственности.
О “Лете Господнем” проникновенно писал И. А. Ильин: “Великий мастер слова и образа, Шмелев создал здесь в величайшей простоте утонченную и незабываемую ткань русского быта, в словах точных, насыщенных и изобразительных: вот “тартанье московской капели”; вот в солнечном луче “суетятся золотинки”, “хряпкают топоры”, покупаются “арбузы с подтреском”, видна “черная каша галок в небе”. И так зарисовано все: от разливанного постного рынка до запахов и молитв Яблочного Спаса, от “разговин” до крещенского купания в проруби. Все узрено и показано насыщенным видением, сердечным трепетом; все взято любовно, нежным, упоенным и упоительным проникновением; здесь все лучится от сдержанных, непроливаемых слез умиленной благодатной памяти.

Россия и православный строй ее души показаны здесь силою ясновидящей любви. Эта сила изображения возрастает и утончается еще оттого, что все берется и дается из детской души, вседоверчиво разверстой, трепетно отзывчивой и радостно наслаждающейся. С абсолютной впечатлительностью и точностью она подслушивает звуки и запахи, ароматы и вкусы.

Она ловит земные лучи и видит в них неземные; любовно чует малейшие колебания и настроения у других людей; ликует от прикосновения к святости; ужасается от греха и неустанно вопрошает все вещественное о скрытом в нем таинственном в высшем смысле”.
“Богомолье” и “Лето Господне”, а также примыкающие к ним рассказы “Небывалый обед”, “Мартын и Кинга” объединены не только духовной биографией ребенка, маленького Вани. Через материальный, вещный, густо насыщенный великолепными бытовыми и психологическими подробностями мир нам открывается иное, более масштабное. Кажется, вся Россия, Русь предстает здесь в своей темпераментной широте, истовом спокойствии, в волшебном сочетании наивной серьезности, строгого добродушия и лукавого юмора. Это воистину “потерянный рай” Шмелева-эмигранта, и не потому ли так велика сила ностальгической, пронзительной любви к родной земле, так ярко художественное видение красочных, сменяющих друг друга картин?

Книги эти служат глубинному познанию России, пробуждению любви к нашим праотцам.
В этих вершинных произведениях Шмелева все погружено в быт, но художественная идея, из него вырастающая, летит над бытом, приближаясь уже к формам фольклора, сказания. Так, скорбная и трогательная кончина отца в “Лете Господнем” предваряется рядом грозных предзнаменований: вещими словами Пелагеи Ивановны, которая и себе предсказала смерть; многозначительными снами, привидевшимися Горкину и отцу; редкостным цветением “змеиного цвета”, предвещающего беду; “темным огнем в глазу” бешеной лошади Стальной, “кыргыза”, сбросившего на полном скаку отца. В совокупности все подробности, детали, мелочи объединяются внутренним художественным миросозерцанием Шмелева, достигая размаха мифа, яви-сказки.

Язык произведений Шмелева. Без преувеличения, не было подобного языка до Шмелева в русской литературе. В автобиографических книгах писатель расстилает огромные ковры, расшитые грубыми узорами сильно и смело расставленных слов, словец, словечек, словно вновь заговорил старый шмелевский двор на Большой Калужской, куда стекались рабочие со всех концов России.

Казалось бы, живая, теплая речь. Но это не слог Уклейкина или Скороходова (“Человек из ресторана”), когда язык был продолжением окружавшей Шмелева действительности, нес с собой сиюминутное, то, что врывалось в форточку и наполняло русскую улицу. Теперь на каждом слове как бы позолота, теперь Шмелев не запоминает, а реставрирует слова.

Извне восстанавливает он их в новом, волшебном великолепии; отблеск небывшего, почти сказочного (как на легендарном “царском золотом”, что подарен был плотнику Мартыну) ложится на слова. Этот великолепный, отстоянный народный язык восхищал и продолжает восхищать.
“Шмелев теперь последний и единственный из русских писателей, у которого еще можно учиться богатству, мощи и свободе русского языка, – отмечал в 1933 г. Куприн.- Шмелев изо всех русских самый распрерусский, да еще и коренной, прирожденный москвич, с московским говором, с московской независимостью и свободой духа”. Если отбросить несправедливое для богатой отечественной литературы обобщение “единственный”, эта оценка окажется верной и в наши дни.
Неравноценность творчества. При всем том, что “вспо-минательные” книги “Богомолье” и “Лето Господне” являются вершиной шмелевского творчества, другие произведения эмигрантской поры отмечены крайней, бросающейся в глаза неравноценностью.
Рядом с поэтичной повестью “История любовная” (1929) писатель создает на материале Первой мировой войны лубочный роман “Солдаты” (1925); вслед за лирическими очерками автобиографического плана “Старый Валаам” (1935) появляется двухтомный роман “Пути небесные” – растянутое повествование о религиозных исканиях и загадке русской души. Но даже и в менее совершенных художественно произведениях все проникнуто мыслью о России и любовью к ней.
Последние годы своей жизни Шмелев проводит в одиночестве, потеряв жену, испытывая тяжелые физические страдания. Он решает жить “настоящим христианином” и с этой целью 24 июня 1950 г., уже тяжелобольной, отправляется в обитель Покрова Божьей Матери, основанную в Бюси-ан-От, в 140 километрах от Парижа. В тот же день сердечный припадок обрывает его жизнь.
Шмелев страстно мечтал вернуться в Россию, хотя бы и посмертно. Ю. А. Кутырина писала автору этих строк 9 сентября 1959 г. из Парижа: “Важный вопрос для меня, как помочь мне – душеприказчице (по воле завещания Ивана Сергеевича, моего незабвенного дяди Вани) выполнить его волю: перевезти его прах и его жены в Москву, для упокоения рядом с могилой отца его в Донском монастыре…”
Теперь, посмертно, в Россию, на родину, возвращаются его книги. Так продолжается вторая, уже духовная жизнь писателя на родной земле.

​«Магия словесного разнообразия» (о стилистике И.С. Шмелёва)

Е.Г. Руднева

В творческом самосознании И.С. Шмелева чувство слова было первостепенным: “Главное мое качество – язык. Я учился сызмальства народным выражениям, и мое ухо очень чутко. ”. С языком органическим связано его “чувство народности, русскости, родного”, – писал он в автобиографии.

Истоки языкового богатства Шмелева – живая народная речь, фольклор, религиозные тексты, классическая литература. Самобытный дар писателя претворил стихию национального языка в новую эстетическую реальность. Со стихотворением Уитмена сравнивал К. Бальмонт ответ Шмелева на вопрос о том, “какие именно рабочие бывали на дворе у его отца” и оказались первыми “научителями” мальчика. Распевным голосом Шмелев ответил: “Плотники, маляры, кровельщики, бондари, каменщики, тележники, землекопы, водоливы с барж, парильщики, ездоки-ломовые, бараночники, сапожники, скорняки, портные, кузнецы, коновалы, мостовщики, шорники, слесаря, веничники, угольщики – лесной народ, молодцы приказчики, рядчики, десятники, мясники, быкобойцы. ”.

Они-то и стали персонажами художественного мира Шмелева. Их речь, “явившую живую магию словесного разнообразия”, эстетически полнокровно воссоздал Шмелев в своих зарисовках народного быта. Воспроизведя колоритную повседневность замоскворецкого купечества и простолюдинов в адекватной речевой форме, Шмелев, подобно Далю, но средствами художника создал своеобразный словарь живого великорусского языка. Им реконструирована и зафиксирована в ее звучании устная речь непосредственного бытового общения во всем ее лексико-семантическом и интонационно-синтаксическом многообразии.

Созданные им в эмиграции картины прошлого проникнуты ностальгической идеализацией православных начал русской жизни. Это способствовало особенно интенсивному использованию им церковнославянизмов, ставших со времен принятия христианства органическим элементом народного языка. Ориентация же на традиции художественной культуры сказалась в реминисценции текстов Крылова, Гоголя, Кольцова, Островского, Лескова.

Особенности отношения Шмелева к слову отчетливо проявилось в стилистике одного из наиболее совершенных его творений – в повести “Богомолье”. Создав своего рода энциклопедию русской жизни, Шмелев максимально использовал лексическое богатство народного языка, сохранив для потомков значение многих слов и конкретность обозначаемых ими реалий.

Идиллический хронотоп повести определил стилевую и стилистическую ее доминанту – воспроизведение повседневного поведения, взаимоотношений, ежедневных занятий, трудовых процессов, обрядов и обычаев, праздничной и постной трапезы, одежды, утвари, убранства комнат, церковной службы. В традициях идиллического жанра Шмелев дал представление о национальной кухне, сопроводив повествование подробными “меню”: “Предлагает нам расстегайчиков, кашки на сковородке со снеточном, а то и московской соляночки со свежими подберезничками. Горкин отказывается. У Троицы, Бог даст, отговемшись, в “блинных”, в овражке всего отведаем – и грибочков, и карасиков, и кашничков заварных, и блинков, то-се. а теперь, во святой дороге, нельзя ублажать мамон. И то бараночками и мягеньким грешим, а дальше уж на сухариках поедем, разве что на ночевке щец постных похлебаем’ 4 . Описываются способы приготовления отдельных блюд, например, мурцовки: “мнут толкушкой в чашке зеленый лук, кладут кислой капусты, редьки, крошат хлеба, поливают конопляным маслом и заливают квасом. Острый запах мурцовки мешается с запахом цветов”.

В том же ключе, т.е. скрупулезно точно даны описания одежды в ее характерности для разных слоев населения, например, для богомольцев: “Движутся богомольцы. есть московские, как мы, а больше дальние, с деревень: бурые, армяки — сермяга, онучи, лапти, юбки из крашенины в клетку, платки, поневы”. “Бедный народ все больше: в сермягах, в кафтанишках, есть даже в полушубках с заплатками – захватила жара в дороге, – и в лаптях, и в чунях, есть и совсем босые. Перематывают онучи, чистятся, спят в лопухах у моста, настегивают крапивой ноги, чтобы пошли ходчей”. Монашки-трудницы в поле – синие платья, белые платочки, подкованные башмаки. Подобные подробности неоднократно возникают по ходу повествования.

Столь же точен Шмелев в описании богослужения и обрядов, соборов, в описании подмосковного ландшафта, интерьера дома, трактира, гостиницы, двора, улицы, рынка, транспорта: “Смотрим – хороший дом, с фигурчатой штукатуркой, окна большие светлые, бемского стекла, зеркальные, – в Москве на редкость; ворота с каменными столбами, филенчатые, отменные. Горкин уж сам замечательный филенщик, и то порадовался: “Сработано-точисто!”.

Известное разнообразие вносится точным использованием профессионализмов, характеризующих речь плотника, бутошника, сундучника, игрушечника. Воспроизведены мольбы убогих: “Благодетели. милостивцы, подайте милостыньку . у богому-безногому. родителев-сродников. для ради Угодника, во телоздравие, во душиспасение. ”. Не менее выразительно звучит речь трактирщика: “Говорю: “Басловите, батюшка, трактирчик на Разгуляе открываю”. А он опять все сомнительно: “Разгуляться хочешь?” Открыл. А подручный меня на три тыщи и разгулял!”. И стишок поет:

Брехунов зовет в “Отраду”

Всех – хошь стар, хошь молодой.

Получайте все в награду

Чай с мытищенской водой. И приговаривает: “Русский любит чай вприкуску, Да покруче кипяток!”

– А ежели по-богомольному, то вот как: “Поет монашек, а в нем сто чашек?” – отгадай, ну-ка? Самоварчик! А ну, опять. “Носик черен, бел-пузат, хвост калачиком назад?” Не знаешь? А вот он, чайничек-то! Я всякие загадки умею. А то еще богомольное, монахи любят. “Господа помолим, чайком грешки промоем!” А то и “кишки промоем. И так говорят”.

Эстетическая позиция Шмелева сказывается в широком использовании сентиментально-ласковых интонаций и соответствующей лексики, в обилии слов с уменьшительными суффиксами, относящихся к разным сферам жизни: крестик, молитвочка, куполка, церковки, иконки; калачик, сахарок, смородинка, сухарик, лимончик, вареньице; туманец, лодочка, неподалечку, ножичек, сундучок, поклончик, гостинчик. В том же тоне звучат обращения: Антипушка, Симеонушка. На улице бабы “умильными голосками” зазывают богомольцев:

Чайку-то, родимые, попейте. приустали, чай.

– А у меня в садочке, в малинничке-то.

– Родимые, ко мне, ко мне. Летошний год у меня пивали. и смородинка для вас поспела, и .

– Из луженого-то моего, сударики, попейте. у меня и медок нагдышний, и хлебца-то тепленького откушайте, только из печи вынула. ”.

Обилие ласкательных слов и выражений, умиленных интонаций мотивировано избирательностью детского сознания семилетнего Вани, который в многоголосии жизни не слышит и не повторяет “плохих” слов. Диапазон воспринимаемых им интонаций достаточно ограничен. Он наблюдает, например, ссору Горкина и трактирщика или ссору Горкина и Домны Панферовны, когда “кипят страсти” (“Чего рот раззявила? Ишь, шпареная какая”), но раздраженные интонации и грубая лексика нивелированы общим тоном повествования и трактуются как случайные в обиходе богомольцев.

Иное дело – реплики “сресарей”, враждебно высмеивающих богомольцев: “Молчи, монах, в триковых штанах!” и т.п. Однако подобных сцен немного в повести, пространственно-временная организация которой сосредоточена на пути богомольцев из Москвы в Сергиеву Лавру. Поэтому для всех них, особенно для Горкина, характерно органическое включение в бытовой разговор религиозной лексики в народной огласовке (рассказ Горкина о грехе, о душе и т.п.). И эта лексика, связанная с христианскими представлениями, усваивается ребенком наряду с бытовой. Она формирует его сознание, для Вани привычными становятся понятия : говенье, архангел, скорбный лик, грех, душе во спасение, душевное дело, в животе Бог волен, часовня, преподобный, келейка, благочестивый, святые мощи, послушание, просвирки. Рассматривая картинку и вспоминая объяснения Горкина, Ваня видит, как “исходит душа из тела и как она ходит по мытарствам, а за ней светлый Ангел”.

Подобным же образом осваивается им православный календарь: Петровки, Покров, светлый день Пасха, Успеньев день и т.д. Он дополняется историческими датами – воспоминания о французах в 1812 г , об освобождении крестьян в 1861 г . Аналогично формируются пространственные представления мальчика – в сопряжении объектов быта и религиозного культа, реалий исторического и географического характера. Топонимика повести включает Кремль, Соборную площадь, Ивана Великого, Никольские ворота, Каменный мост, Иверскую, Сухаревскую башни, Тверскую, Мытищи, дорогу в Троице-Сергиеву Лавру через Братовщину, Кащеевку и т.д. Просвирки, крестик из Иерусалима и им подобные реликвии, рассказы о загробной жизни и т.п. расширяют представления Вани о сакральном пространстве. Цитаты из религиозных текстов также дополняют словарный запас Вани: “Вот Федя начинает: “Стопы моя. ” Горкин поддерживает слабым, дрожащим голосом: “. на-прави. по словеси Твоему. “. Домна Панферовна, Анюта, я и другие богомольцы подпеваем все радостней: “И да не обладает мно-о-ю. Всякое. безза-ко-ни-е. ” Певчие поют “Ныне отпущаеши раба Твоего”. . В конце повести звучит тропарек: “Стопы мои направи по словеси Твоему, Да не обладает мно-о-ю-у. Всяко-е . безза-ко-ни-и-е-э!”

Книжная светская культура представлена скрытыми и явными цитатами, стилистически близкими фольклору. Лейтмотивом звучат слова из песни пахаря Кольцова: “Красавица зорька в небе загорелась. ”.

Персонажи Шмелева проявляют заинтересованное отношение к слову. В начале повести Ваня задает вопрос: “Что такое прогореть?”. Горкин поясняет: “А вот снимут последнюю рубаху – вот те и прогорел. Как прогорают-то. Очень просто! ”. Он же в другом месте разъясняет: “Талан от Бога, не проступись – значит правильно живи”. “Щепетильник? – с коробами-то ходит, с крестиками, иголками, пуговками”. “В давние времена заготовляли солому под царей – с того и Соломяткины”, – объясняет один из персонажей происхождение своей фамилии. Нередко герои Шмелева не прочь поиграть словами, сотворить новые речения: “Веру не шатайте, шатущие”, – говорит Горкин слесарям; “Повозка увозлива”, “громком погромыхивает”, “пешочком с мешочком”.

Читайте также:  Елизавета: сочинение

Особый круг разговорной лексики образован юмористически окрашенным словотворчеством шмелевских героев: баславлять, чистяга, антерес, дотрогнутыться, зарочный золотой, нечуемо, мудрователь, проклаждаться, пондравиться, избасня, зазвонистый, обмишулиться, ворочь, душу пожалобить, ослободить, шурхать, спинжак, пукетик, зеркальки, на долони, альхерей. Подобные слова по-споему “компенсируют” отказ от обновления словаря, характерный для ряда русских писателей в эмиграции.

Совмещение в речи одного персонажа слов из разных семантико-стилистических пластов (просторечье и церковнославянизмы) также создает юмористический колорит.

При этом семантическое поле слов в повествовании Шмелева прояснено интонациями, данными в их органической связи с жестами, мимикой говорящих персонажей, в контексте конкретных ситуаций, во дворе, на рынке, в церкви, на городской улице или площади. Детализирована манера говорения людей разных возрастов и характеров. При всей временной и пространственной замкнутости шмелевского мира он исполнен динамики, насыщен игрой света и тени, звуков, запахов, солнечных бликов и красок, воплощенных в стихии слова. Лексическое разнообразие мотивировано также прямым или косвенным воссозданием субъективной психологии персонажей: их мимолетных впечатлений, чувств, эмоциональных состояний, переживаний, надежд, желаний, размышлений, молитв, снов, видений. Душевный настрой Вани, например, определяется его главной мечтой: “Там, далеко, радостное, чего не знаю: Преподобный. Церкви всегда открыты, все поют – как чудесно!”. С этим связан мотив сказки, радостного ожидания, чуда, слитый с ностальгическим воспоминанием автора в лирических отступлениях.

Совмещение реального и духовного, преломленное сквозь детское восприятие, обуславливает символику ряда ключевых слов, главные из которых – розовая колокольня – Троица – свеча пасхальная – красная зорька. Они создают ценностные ориентиры повести, утверждая радость бытия и христианскую истину, православное представление о человеке и непрерывность культурной традиции. Ритмизированность шмелевской прозы способствует поэтизации их.

И вся стилистическая организация повести подчинена этому художественному заданию. О слове Шмелева можно повторить то, что он сам сказал на чествовании Бунина по поводу вручения ему Нобелевской премии: “Все тленно, но “Слову жизнь дана”. Слово – звучит, живет, животворит, – слово великого искусства. И если бы уже не было России, – Слово ее создаст духовно”.

Л-ра: Филологические науки. – 2002. – № 4. – С. 60-65.

Ключевые слова: Иван Шмелёв,критика на творчество Ивана Шмелёва,критика на произведения Ивана Шмелёва,анализ произведений Ивана Шмелёва,скачать критику,скачать анализ,скачать бесплатно,русская литература 20 века

Иван Шмелев: Где оно, счастье наше?

«Превознесешься своим талантом» — таков был ответ старца молодому человеку, только начинавшему свой путь в литературе. Этим человеком был Иван Сергеевич Шмелев.

Преподобный Варнава Гефсиманский

В 1895, совершая путешествие на Валаам, он заехал в Троице-Сергиеву Лавру, и принял из рук известного подвижника Преподобного Варнавы Гефсиманского благословение на занятие литературой.

Укрепляя Ивана, старец в нескольких словах приоткрыл ему, что его жизненный путь будет сопряжен со множеством испытаний. Благословение исполнилось в точности: его гость стал выдающимся русским писателем, и на долю его выпало стать свидетелем революции и гражданской войны, пережить смерть самых близких людей и разлуку с Россией.

Вспоминая слова старца в самых тяжелых обстоятельствах, И.С. Шмелев находил силы двигаться дальше. В последние годы крест с особой силой налег на его плечи: потеряв жену, прикованный болезнью к постели, вдали от России, он пережил период тяжелой депрессии.

И все же, как солнце перед закатом, в последние месяцы к нему вернулась надежда, желание продолжить работу над новым томом романа «Пути небесные», появились новые замыслы…

Господь судил иначе. Иван Сергеевич скончался скоропостижно, в день памяти своего покровителя, уже широко почитаемого верующими преподобного Варнавы Гефсиманского. И до последнего надеялся, что придет время, когда на родине о нем вспомнят, и обязательно найдутся те, кто сможет выполнить его завещание — перезахоронить их с женой в Москве, там, где упокоены его родные, под сводами Донского монастыря.

«Коренные москвичи старой веры»

И.С. Шмелев. Рисунок Е.Е. Климова. 1936

После революции 1917 года имя Ивана Сергеевича Шмелева на родине замалчивалось. Не соответствовал, не по духу пришелся новой власти. Верующим был всю жизнь, православным, и сохранил веру как нить, соединяющую его с Россией [1].

…Родился будущий писатель в Кадашевской слободе, в Замоскворечье. Отец писателя принадлежал купеческому сословию, но торговлей не занимался, а был подрядчиком, хозяином большой плотничьей артели, содержал и банные заведения. «Мы из торговых крестьян, — говорил о себе Шмелев, — коренные москвичи старой веры».

Семейный уклад отличался патриархальностью и своеобразным демократизмом. Хозяева и работники жили вместе: строго соблюдали посты, церковные обычаи, вместе встречали праздники, ходили на богомолье. И такое единство духовных принципов и действительного образа жизни, когда ближний является таковым не только по названию, оказалось для Ивана Шмелева доброй «прививкой» искренности на всю жизнь.

Среди любимых писателей еще в детские годы — грамоте Ивана учила мать — оказались Пушкин, Тургенев, Гоголь. В гимназии он увлекся творчеством Лескова, Короленко, Успенского, Мельникова-Печерского и Толстого.

Позднее влияние русской классики проявится не только в выборе сюжетов его собственных произведений, но и во многом определит стиль, позволит выбрать особую интонацию, индивидуальную, и, в то же время, связывающую его с национальной литературной традицией: у Ивана рано появилось чувство сопричастности, сострадания.

«Из какого сора»

Мало-помалу увлечение литературой, сформировавшее любовь, вкус к языку, пробудило в нем желание писать. Однако, прежде чем первые его сочинения увидели свет, Шмелев несколько лет, после окончания Московского университета, проводит в занятиях практических, в заботах о хлебе насущном. Недолго проработав помощником присяжного поверенного в Москве, Иван Сергеевич отправляется во Владимир-на-Клязьме служить налоговым инспектором.

Месяцы напролет колесит он по ухабам русских дорог, встречая на своем пути представителей всех слоев общества, ночует на постоялых дворах, заросших сиренью и лопухами, пропитанных запахами сена и щей, накапливает впечатления от глухой русской провинции, теплой и сохранившей еще атмосферу старины. Характеры, говор и обороты речи — его «палитра», его писательский капитал…

К 1905-у году интересы его определяются окончательно. Шмелев не сомневается: настоящее дело в жизни для него может быть только одно — писательство. Он начинает печататься в «Детском чтении», сотрудничать в журнале «Русская мысль», и, наконец, в 1907 году, выходит в отставку с тем, чтобы обосноваться в Москве и уже целиком посвятить себя занятию литературой.

Хождение по владимирским дорогам открыло многое. В рассказах, навеянных встречами во время служебных разъездов, начинающий писатель передает ощущение того, что что-то сдвинулось в народном укладе. Едва приметные трещины в отношениях между близкими могут послужить началом конца. В «Распаде» (1906) разлад происходит между отцом и сыном. В результате неумения и нежелания понять друг друга погибают тот и другой.

Но настоящий успех принесла Шмелеву повесть «Человек из ресторана» (1910). Историю «маленького человека», отношений отцов и детей в обстановке революции 1905 года критика и читатели приняли с восторгом, сравнивая ее с дебютом Ф. М. Достоевского. В годы между двумя революциями Шмелев получает широкое признание и уважение признанных мастеров, товарищей по перу.

В стране мертвых

Начало 20-х на много лет определило характер творчества Ивана Сергеевича Шмелева. В истории нет сослагательного наклонения, и все же… Не окажись он «запертым» в Крыму во время голода 1921 года, стоившего России 5,5 млн. жизней, не стань очевидцем красного террора, возможно, о нем осталась бы память как о замечательном, тонком, проникновенном писателе-реалисте, в чьем творчестве порой заметны мотивы Гоголя, Лескова и Куприна.

Влияние критического направления особенно явно в известном его рассказе «Оборот жизни» (1914-1915), написанном в Калужском имении, где Шмелевы переживали события, связанные с началом германской войны. Тема выбрана с гоголевской остротой — дух стяжательства, обращение к собственной выгоде общей беды. Столяру Митрию война принесла барыш. Работа его — изготовление могильных крестов. Но неожиданно свалившиеся на него «доходы» подталкивают и его к осмыслению происходящей трагедии. Восприятие войны Шмелевым отчасти обостряется в связи с уходом на фронт его единственного сына Сергея. Болью проникнута и суровая повесть «Это было». Но, в целом, это еще привычный, «узнаваемый» Шмелев.

Узнаваем он и в «Неупиваемой Чаше», написанной уже после октября, в 1918-м, в Алуште, где писатель надеялся укрыться с семьей от внезапно нависшей опасности, смутной и еще не достаточно осознаваемой, но уже не оставляющей сомнений в серьезных преступлениях против нравственности.

Шмелев инстинктивно распознал в октябрьской революции дух лицемерия, бесчеловечности, кощунства. В Крыму он словно пытается избавиться от ощущения кошмарного сна и пишет «по-лесковски» пронзительную, взывающую к человечности, к добру повесть о крепостном мастере, так напоминающую историю «Тупейного художника»…

Но русский реализм в лице лучших его представителей, с его сопереживанием и неприятием несправедливости в отношении «сирых» и незащищенных, не мог допустить того, что обличение изъянов русской жизни приведет не к смягчению сердец, а, напротив, к такому ожесточению, что смерть в ее самых безобразных обличиях не растревожит и не заставит никого бить в колокола, кричать о цене человеческой жизни. Не предполагал этого и Иван Сергеевич Шмелев.

…Первым знаком беды стал арест сына, Сергея. Вся вина его в глазах новых властей заключалась в том, что он был мобилизован еще до революции. Сначала оказался на фронте, а потом — в армии генерала Врангеля. Молодой человек, отказавшийся от эмиграции и не предполагавший возможных последствий… Он был заключен в один из тех страшных «подвалов», где тысячи определенных к истреблению комиссары морили голодом, томили до измождения, прежде чем, ограбив, расстрелять тайком, ночью, за балкой, и сбросить безымянными в общий ров… Свыше двадцати тысяч в одном лишь Крыму! [2]

Попытки добиться освобождения Сергея оказались тщетны. Шмелевы писали к Горькому, Вересаеву, Луначарскому… По одной из версий, из центра была выслана телеграмма крымским чекистам, но, даже если это так, спасти Сергея не удалось. С великим трудом родителям удалось найти останки сына и похоронить его по христианскому обычаю.

А впереди было еще такое горе, что смерть сына оказалась событием в ряду: за «реквизициями» в Крыму наступил голод. В 1923-м, уже за границей, Шмелев впервые сможет рассказать о том, что он видел и пережил сам. Его «Солнце мертвых» заставит многих симпатизирующих «великому социальному эксперименту» в России впервые задуматься о цене подобного «опыта».

Для того, чтобы прочитать эту вещь от начала до конца, требуется определенное мужество. Книга об умирании, медленном и неотвратимом. На дачах под Ялтой, еще недавно оживленных, уютных, а теперь разоренных, равно обреченными на смерть становятся растения, люди, птицы, животные… Чудом выжившие после налетов новых «хозяев жизни» обитатели дач оказываются вовлеченными в борьбу за последние зерна, жмыхи винограда, зелень на грядках. Вокруг царит не благодатная тишина, а мертвая тишина погоста. Обманчиво хороши сады, опустошены виноградники, перебиты хозяева. Негде молиться о благорастворении воздухов: церковь превращена в «подвал тюремный», а у входа сидит сторож-красноармеец со звездой на шапке. И под каждой кровлей одна дума — хлеба!

Два мира, разделенные пропастью: сытый, лоснящийся от приобретенного неправедным путем, и рядом другой: скованных страхом, впавших в оцепенение от голода — мир одиноких стариков, детей, матерей, добывающих крохи для сирот… С одной стороны — демонстрация силы, оргии и ночные расправы, с другой — добро, прорывающееся через отчаяние и чувство, что навсегда оставил Господь; мир, в котором и на пороге смерти делятся последним с ребенком, птицей.

Перед читателем проходит череда личных крушений, за каждым из которых — разочарование. Едва плетущаяся от истощения соседка-няня сокрушается: «А говори-ли-то-о! Озолотим на всю поколению! Вот и колей, поколение-то оно какое!» А недавно она ждала, что исполнится «верное слово», слышанное ей на митинге, и раздадут «всем трудящим» дачи и виноградники. Сосед в оборванной одежде и в опорках вспоминает, как в благополучии, за границей, пожимал руку продавцу часов и с чувством говорил о зарождающемся в России революционном движении, которое «принесет свободу и соседним странам».

Один за другим умирают оставшиеся без работы мастера, приветствовавшие в октябре 17-го «свою правду». А по дороге по направлению к городу в каком-то исступлении, не страшась уже ничего: ни засад, ни красных патрулей, с одной мыслью: «Дойти бы»,— бредет жена комиссара с двумя еще живыми детьми. Третьего похоронили. Бросил муж ее, «дуру», ради «коммунарки». Вот и думает: «Лучше пусть сразу убьет и этих, чем так…» Недавно и она жила надеждой.

Ю.А.Кутырина, Ив Жантийом, О.А. и И.С. Шмелевы. Париж. 1926

В мире обреченных и сам грех становится как будто «извинителен»: мужики пускаются в изощренное воровство, дети не избегают растления. Преступники против воли…

В книге Шмелева все муки голода: расстройство сознания, зрения, парализация воли, и несравненно большие нравственные мучения — от невозможности помочь, защитить и от запоздалого раскаяния: не предвидели, не предотвратили!

Но кто же эти «богатыри», одержавшие победу? Это те, кто извлекли выгоды из войны, хитростью, со спины, одолели сражавшихся на фронте:

«Целые армии в подвалах ждали… Недавно бились они открыто. Родину защищали. Родину и Европу защищали на полях прусских и австрийских, в степях российских. Теперь, замученные, попали они в подвалы. Их засадили крепко, морили, чтобы отнять силы. Из подвалов их брали и убивали… А на столах пачки листов лежали, на которых к ночи ставили красную букву… одну роковую букву. С этой буквы пишутся два дорогих слова: Родина и Россия. «Расход» и «Расстрел» тоже начинаются с этой буквы. Ни Родины, ни России не знали те, кто убивать ходят. Теперь это ясно»[3].

На фоне крымской трагедии уже не романтически-наивной, а инквизиторски-циничной представляется мечта: «Мы наш, мы новый…»:

«Из человеческих костей наварят клею – для будущего, из крови настряпают «кубиков» для бульона… Раздолье теперь старьевщикам, обновителям жизни. Возят они по ней железными крюками»[4].

…Нет, после потоков крови будущее не станет «светлым». Из ада не вырастет «рай».

Эмиграция

Оставаясь в СССР, писать правду о событиях последних лет было невозможно, а лгать Шмелев не умел и не хотел. Вернувшись из Крыма в Москву весной 1922 года, он принялся хлопотать о выезде за границу, куда его настойчиво звал Бунин, и 20 ноября 1922 г. он вместе с женой выехал в Берлин. В январе 1923 года Шмелевы перебрались в Париж, где писатель прожил еще долгих 27 лет.

Для многих русских писателей и деятелей культуры эмиграция обернулась тяжелым творческим кризисом. Что поддерживало И.С. Шмелева? Именно присущее ему особое отношение к творчеству как к исполнению долга перед Богом, возможное для верующего на всяком месте. Он не смог «прижиться» на чужой почве, и эмиграции политической сопутствовала эмиграция внутренняя: он жил творчеством, воспоминаниями о России, ее духовным наследием, и молитвой.

«Солнце мертвых», опубликованное впервые в 1923 году в эмигрантском сборнике «Окно» и выпущенное в 1924 г. отдельной книгой, сразу же поставило его в разряд самых значительных авторов русского зарубежья: последовали переводы на французский, немецкий, английский, и ряд других языков, что для русского писателя-эмигранта, прежде неизвестного в Европе, было большой редкостью.

Но великий талант не может жить лишь воспоминанием о горе. В 20-30-е гг. выходят произведения Шмелева, посвященные России его детства. Искалеченная, обезображенная богоборческой властью, она оживает в его замечательных рассказах о Православии. В «Лете Господнем» в череде православных праздников как будто открывается душа народа. «Богомолье» сохраняет яркое, теплое воспоминание о хождении в Троице-Сергиеву Лавру.

Надгробие И.С. и О.А.Шмелевых на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

В отношении оценок писатель сдержан, он избегает нравоучений, пафоса, но порой и чарующий рассказ о том, как было прежде, о Москве, о Рождестве и о сияющем куполе Храма Христа Спасителя прервется стоном:

« …Яко с нами Бог! Боже мой, плакать хочется… — нет, не с нами. Нет Исполина-Храма и Бог не с нами. Бог отошел от нас. Не спорьте! Бог отошел. Мы каемся. Звезды поют и славят. Светят пустому месту, испепеленному. Где оно, счастье наше? …Бог поругаем не бывает. Не спорьте: я видел, знаю. Кротость и покаяние — да будут…» [5].

И все же в поздних вещах Шмелева уже нет отчаяния. Даже рассказы, посвященные 20-м, изменяются по интонации: в них проникает надежда, чувство близости Бога, Его помощи, утешения в скорби. «Куликово поле» — свидетельство о настоящем чуде явления Преподобного Сергия Радонежского, об участии святого в жизни людей, а в «Угодниках соловецких» Шмелев передает историю швейцарца, выведенного из ада Соловков молитвами русских Преподобных, изображенных на спасенной этим человеком иконе.

В 1936 году Шмелев закончил первый том романа «Пути небесные», ведущей темой которого становится возможность духовного преображения для современного человека, чье сознание проникнуто духом рационализма… Он хотел бы сказать еще многое, но у Бога свои сроки.

В русской литературе Иван Сергеевич Шмелев оставил образ православной России как лекарство, способное врачевать души людей, выросших вне национальной духовной традиции. Его произведения — это «письмо», обращенное из прошлого с любовью к тем, кому еще предстоит научиться любить.

1. По воспоминаниям выросшего в доме Шмелева Ива Жантийома, семья писателя и во Франции сохраняла русский уклад жизни. Это проявлялось не только в обстановке и предпочтении национальной кухни, но и, главным образом, в соблюдении постов, праздников, обычаев, в частом хождении в церковь к службе.

2. На сегодняшний день не существует единого мнения о том, сколько офицеров погибло во время Крымской трагедии? – Называют цифру от 20 до 150 тыс.

3. Шмелев И.С. Солнце мертвых. М.: «Скифы». 1991. С. 27

4. Шмелев И.С. Солнце мертвых. С. 5

5. Шмелев И.С. Душа Родины. М.: «Паломник». 2000. С. 402-403

Ссылка на основную публикацию
×
×