Ходасевич: сочинение

Ходасевич: сочинение

В переписке Владислава Ходасевича с писателем Б. Садовским можно найти след одного неосуществленного поэтом замысла: “Затеял я нечто. – весьма меланхолично писал Ходасевич, – оно может принести. печальную славу черносотенца, вроде Вашей. Сообщу Вам пo секретy тему: принц Гамлет и император Павел. Я о Павле читал порядочно, и он меня привлекает очень. О нем психологически наврано. Потомки произвели его в идиоты и изверги”. Ходасевич был увлечен исторической темой, но чем больше он размышлял о будущем произведении, тем дальше уходил от “гамлетизма”, он стремился теперь к отдельной книге о Павле, уже не в связи с его сходством с Гамлетом. Поэт признавался, что увидел императора Павла столь нетрадиционно, что за сие сочинение “историки меня съедят”. Грандиозность плана покоряла воображение. Уже был готов план будущей книги.

А Ходасевич. прервал работу на полуслове и более не возвращался к ней. Конечно, охлаждение к историческому труду объясняется не страхом приобрести “печальную славу черносотенца”, о которой говорил Ходасевич в письме Садовскому, тут есть иные причины. Имея обширные познания в эпохе Павла, Ходасевич, безусловно, мог написать что-нибудь историко-биографическое, если уж нe от вдохновения, то хотя бы для денег, в них-то у него была большая нужда. Но ему легче было вовсе расстаться с мечтой своей, чем написать хотя бы строчку без душевного горения и творческого восторга – даже если речь шла не о поэзии, а о историческом сочинении. Но вопрос о том, почему труд остался незаконченным, перетекает в другой, еще более значительный – это вопрос об отношении поэта Ходасевича к прозе. Вот свидетельство редактора “Современных записок” Марка Вишняка: “Начав в “великой тайне” от всех писать “нечто прозаическое”, он кончил тем, что уничтожил написанное”. Манила, привлекала Ходасевича проза, но, едва начав, едва прикоснувшись, в каком-то суеверном и почти мистическом страхе оставлял написанное, а то и уничтожал рукописи. Oн столько сил отдал исследованию жизни Павла Первого, стал прекрасно ориентироваться в его эпохе, накопил материал, но охладел к своей работе. Он, написав несколько умных, точных статей о Пушкине, стремился создать биографию поэта, предварительная подписка на которую уже была объявлена, – и так и нe начал этy ожидаемую многими книгу.

Не станем сейчас останавливаться на доказательстве того, что Владислав Ходасевич состоялся-таки как прозаик – об этом можно судить со всей определенностью, прочтя его мемуарные очерки, в которых столько остроумия, образности, метафоричности и лаконизма.

Незадолго до смерти Ходасевич рассказал о своей готовности написать для “Современных записок” статью “Игроки в литератyре и в жизни”. Но и это сочинение осталось ненаписанным! А между тем, есть все основания утверждать, что материал для статьи об игроках накапливался в сознании поэта не один год, он много думал о своей будущей статье, да и сама жизнь постоянно подбрасывала ему новые наблюдения и размышления, связанные с игрой.

Крупнейший нидерландский историк культуры Йохан Хейзинга в книге “Homo ludens” рассмотрел историю поэзии как одного из проявлений игровой деятельности человека, поскольку поэзия всегда “стоит по ту сторону серьезного – у первоистоков, к которым так близки дети, животные, дикари и ясновидцы” [ Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992. С.139 ] Поэтому именно поэту, стоящему “по ту сторону серьезного”, должна быть понятна сущность игры как явления, предшествовавшего человеческому разуму, культуре и цивилизации, ведь, как отмечал Хейзинга, “игра старше культуры”. [ Там же. С.10 ] Поэт…- он всегда в одном лице и ребенок, и ясновидец, и дикарь, из века в век продолжающий жить в архаическом мире неразгаданных символов.

Владислав Ходасевич был страстный игрок. Это обстоятельство следует учитывать не только его биографам, но и исследователям его поэтического наследия. Можно лишь сожалеть, что Ходасевич так и нe создал обещанную статью об игроках в русской литератyре. “Некогда, – писал Ходасевич в статье, посвященной московскому литературно-художественному кружку, – страсть к игре владела многими русскими писателями, в том числе не только выдающимися, но и великими. Достаточно вспомнить Пушкина, Достоевского, Толстого, Державина, Некрасова. Последние два в известные периоды своей жизни были даже профессиональными игроками. Наружной полиции Пушкин знаком был именно в качестве “известного банкомета”… К моему времени эта традиция прервалась”. Между тем обращение к мистике игры стало частым в творчестве Ходасевича. Даже если бегло просмотреть его мемуарные и литературно-критические работы, нельзя не заметить, что склонность или же несклонность к азартным играм того или иного писателя, поэта помогают Ходасевичу лучше раскрыть его характер. Игра – это своего рода “лакмусовая бумага”, которая выявляет некоторые особые черты личности. Вот ряд примеров.

Ходасевич о Державине: “Карты занимали Державина сильно. Сперва играл робко и понемногy, но потом, разумеется, втянулся. Новичкам обычно везет, но с Державиным случилось иначе. С каждой игрой дела его становились трудней, но был он упрям, горяч и нe знал поговорки: играй, да не отыгрывайся”.

Ходасевич о Брюсове: “В азартные игры Брюсов играл очень. нe то чтобы робко, но тупо, бедно, обнаруживая отсутствие фантазии, неумение угадывать, нечуткость к тому иррациональному элементy, которым игрок в азартные игры должен научиться управлять. Перед духами игры Брюсов пасовал. Ее мистика была ему недостyпна, как всякая мистика. В его игре не было вдохновения. Он всегда проигрывал и сердился, – нe за проигрыш денег, а именно за то, что ходил, как в лесу, там, где другие что-то умели видеть”.

Ходасевич о Горьком: “. происходило, собственно, шлепанье картами, потому что об игре Горький нe имел и нe мог иметь никакого понятия: он был начисто лишен комбинаторских способностей и карточной памяти. Беря или чаще отдавая тринадцатyю взятку, он иногда угрюмо и робко спрашивал: “Позвольте, а что были козыри?”

И, наконец, Ходасевич о самом себе:

Я с Музою нe игрывал уж год,
С колодою рука дружней, чем с лирой.

Играю в карты, пью вино,
С людьми живу – и лба не хмурю.

Удивительные наблюдения! To, что другому могло бы показаться незначительным, для Ходасевича становится принципиально важным, характерным в изображении Державина, Брюсова и Горького. Какой исследователь-биограф, даже из числа самых дотошных, задался бы целью описать и объяснить отношение Максима Горького к картам – так, как сделал это Ходасевич, проживший с Горьким несколько месяцев нa вилле в Сорренто и имевший возможность наблюдать писателя в домашней, раскрепощенной обстановке. Ходасевич придал портрету Горького неожиданные и живые черты. Он имел все основания утверждать, что “за картами люди познаются очень хорошо, во всяком случае, не хуже, чем по почерку. Самая манера вести игру, даже сдавать, брать карты со стола, весь стиль игры – все это искушенному взгляду говорит очень многое о партнере”. Ходасевич несомненно являлся обладателем такого “искушенного взгляда”.

В мемуарном очерке о московском литературно-художественном кружке Ходасевич также останавливается на теме игры. Бегло упомянут здесь Михаил Арцыбашев, автор скандального “Санина”, – играющий в бильярд. Из повествования Ходасевича следует, что игорная деятельность оставалась преобладающей в жизни кружка. “Как ни было это конфузно, – рассказывает Ходасевич, – Кружок жил и мог жить только картами… После половины второго ночи за пребывание в игорной зале взимался прогрессивный налог, так называемый “штраф”, начинавшийся с тридцати копеек и к пяти часам утра достигавший тридцати с чем-то рублей с персоны. Штрафами Кружок существовал и даже богател”.

Именно страстью к игре, наверное, объясняется один факт биографии поэта, относящийся к 1936 году. Ha литературном вечере, проходившем в парижском зале общества русских эмигрантов, Ходасевич, выступавший вместе с читавшим свои рассказы Владимиром Набоковым, представил публике биографический очерк “Жизнь Василия Травникова”, посвященный поэту начала девятнадцатого века, “русскому Гомеру”, умершему тридцати пяти лет, писавшему достаточно профессиональные стихи. Ходасевич сообщил слушателям, что очерк написан нa основании выписок из никому ранее не известного архива. Слушая читаемые Ходасевичем стихи поэта Х1Х века, просвещенное общество испытывало и смущение, и удивление, ведь Ходасевич открыл бесценный архив, он говорил, несомненно, о крупнейшем поэте, имя которого все узнали только лишь в этот вечер и прежде ничего нe знали о Травникове. Среди слушателей был и Г. Адамович, писавший вскоре после выступления Ходасевича: “Несомненно, Травников был одареннейшим поэтом, новатором, учителем. Надо думать, что теперь историки нашей литераryры приложат все усилия, чтобы разыскать, изучить и обнародовать рукописи этого необыкновенного человека”. Ha статью Ходасевича появился ряд рецензий. И неудивителен этот энтyзиазм, ведь Ходасевич сделал сенсационное открытие!

Никто нe мог и вообразить, что никакого Василия Травникова не было нa свете. Его биографию выдумал сам Ходасевич. Мистификация удалась, Ходасевич мог быть доволен своей игрой. To был блеф, саркастический смешок Ходасевича над теми, кто поверил в существование “одареннейшего поэта, новатора, учителя” Травникова. Да, тут дал себя знать азарт игрока!

Но было и еще что-то кроме вызова “духов игры”. Некоторые исследователи творчества Ходасевича проводят параллели между Травниковым и другом юности поэта Самуилом Викторовичем Киссиным-Муни (1885-1916 гг). Основания для этого сближения действительно имеются. Киссин, известный среди современников под псевдонимом Муни, не оставил в литератyре следа и интересен, пожалуй, лишь тем, что сильно повлиял на юного Владислава Ходасевича, будучи личностью оригинальной и яркой. Ходасевич и Муни были почти неразлучны, они создали вокруг себя “символический быт”, то есть символизм сделался для них образом мысли и жизни, тем магическим кристаллом, в котором весь окружающий мир выглядел перевернуто, зловеще, отраженный в неожиданных гранях.

В 1922 году Ходасевич напишет такие строки:

Счастлив, кто падает вниз головой:
Мир для него хоть на миг – а иной.

Но Муни и Владислав вовсе не испытывали счастья от того, что увидели перевернутый мир. Всякое событие реальной жизни становилось символом, предвестьем чего-то рокового и вселенского. Для обоих такое существование в расшатанном и задыхающемся мире стало в конце концов мучительным. Но ведь не только в их “символическом быте”, вообще в доживающей последние годы Российской империи все стало путаться и трещать по швам, всюду занимались “кручением столов”, спиритизмом, поиском наслаждения в игре, а пока ты занят игрой, будущее не кажется таким чудовищным.

История литературы знает великое множество примеров, когда те или иные произведения приписывались несуществующим авторам. Классический случай подобной мистификации – это, конечно, Козьма Прутков, чьи создатели, А.К. Толстой и братья Жемчужниковы, приписали вымышленному поэту не только литературные произведения, но и биографию, создан был даже портрет Пруткова. Показателем успеха мистификации было то, что подпись Пруткова стала появляться под сочинениями, которые уже не принадлежали перу Толстого и Жемчужниковых. Есть и множество других, менее известных примеров. Профессор Берингтон в 1737 г. мистифицировал некоего Гауденцио ди-Лукка, который якобы сочинил труд о неизвестной африканской стране, чья цивилизация являлась одной из самых древних на планете. Просветитель Шарль Луи Монтескье в 1729 г. опубликовал перевод некой греческой поэмы, написанной в стиле Сафо, будто бы сочиненной безвестным поэтом, а на самом деле принадлежавшей перу самого философа. Дени Дидро был, как известно, подлинным автором романа “Монахиня”, мнимого автора которого, монахиню Сюзанну, выдумал он сам. Горэс Уолпол издал в 1764 г. “готический роман” “Замок Отранто”, якобы являющийся переводом итальянского манускрипта каноника церкви св. Николая в Отранто Онуфрио Муральто. Исследователь литературных мистификаций Евгений Ланн рассматривал творчество мистификаторов в контексте психологии игры, обнаруживая “психологический параллелизм между мистификатором и актером”. “Мистификатор и актер, – отмечал Е.Ланн, – должны добиваться одного и того же эффекта – принудить каждого верить в то, что реально они существуют только в образе “изображаемых” ими лиц. На участке мистификации мы наблюдаем театрализацию литературы” [ Ланн Е. Литературная мистификация. М.-Л., 1930. С.209 ]. Таким образом, писатель-мистификатор играет как бы двойную роль, он создает героя, играющего роль автора, и собственно героя литературного произведения, в этом отношении мистификация является сложнейшей смысловой игрой, где человек должен полностью отрешиться от своего “я” и раствориться в другом.

Позднее Ходасевич, в молодости близко знавший Андрея Белого и Валерия Брюсова, называл себя “последним представителем символизма”. Ходасевич и Муни старались расшифровать игру символов и знаков, овладеть их таинственным языком, не понимая, что все предвестья и виденья были лишь порождением их фантазии, чистым вымыслом. Они, разумеется, не отдавали себе отчета в том, что их “символический быт” воспроизводил ту роль поэзии, которую играла она в архаическом сакральном быте, являясь в глубокой древности, как писал Хейзинга, “культом, праздничным увеселением, коллективной игрой”. [ Хейзинга Й. Указ. соч. С.140 ] С двумя юными символистами произошло нечто подобное тому, что описано в “Бесах” Достоевского: “Один седой бурбон капитан сидел, сидел, все молчал, ни слова не говорил, вдруг остановился среди комнаты и, знaете, громко так, как бы сам с собой; “Если бога нет, то какой же я после этого капитан?”. Взял фуражку, развел руки и вышел”. Среди всех заблуждений человечества одно из самых опасных – это убежденность в том, что в жизни все относительно. Начиная сомневаться в существовании Бога, уже трудно быть уверенным в явлениях меньших, и, наконец, – “какой же я после этого капитан?”, какой же я человек. Муни точно так же стал сомневаться в собственном существовании. “Видишь ли, – говорил он Ходасевичу, – меня в сущности нет, как ты знаешь. Но нельзя, чтобы это знали другие, а то сам понимаешь, какие пойдут неприятности”. Да, вот такие чудовищные шутки играл “символический быт”. Ну, а если “меня нет”, то “я” могу воплотиться, чтобы стать заметным для других. Владислав Ходасевич вспоминал: “Муни сам вздумал довоплотиться в особого человека, Александра Александровича Беклемишева. Месяца три Муни нe был похож на себя, иначе ходил, говорил, одевался, изменил голос и сами мысли. Александр Беклемишев был человек, отказавшийся от всего, что было связано с памятью о Муни. ” Киссин-Муни сотворил Беклемишева, как Ходасевич – Василия Травникова, и, хотя к 1936 году “символический быт” для Ходасевича остался в далеком прошлом, он вновь вернулся к эфемерности, относительности бытия, говоря языком научного сочинения о человеке, которого никогда не было. Беклемишев и Травников – фантомы “символического быта”… И Травников мог сказать о себе те же слова, что говорил перевоплотившийся Муни: “меня в сущности нет. ” Исследователями было установлено, что одно из стихотворений, которое цитировал Ходасевич как написанное Травниковым, сочинено было Самуилом Викторовичем Киссиным, и звучало так:

Читайте также:  Рылеев: сочинение

О, сердце, колос пыльный!
К земле, костьми обильной,
Ты клонишься, дремля.

Современники нe догадались о прозрачности Муни, как нe сразу уразумели эфемерность Василия Травникова. “Двойное существование, конечно, не облегчало жизнь. – пишет Ходаеевич, – а усложняло ее в геометрической прогрессии. Создавалось множество каких-то совсем уж невероятных положений. Наши “смыслы” становились уже не двойными, а четверными, восьмерными и т. д. Мы не могли никого видеть и ничего делать”. Но Муни и Ходасевичу, страстным игрокам, хотелось поиграть с тенями, вызвать духов, с которыми они, “маленькие ученики плохих магов”, не умели обращаться. Тогда, в 1908 году, когда Муни “довоплотился”, этy игру в двойственность прервал, как более разумный и осторожный, Владислав Ходасевич. В противном случае все это кончилось бы для обоих сумасшествием, они и так были доведены до нервного перенапряжения. Беклемишев исчез, но Травников остался, потому что, в отличие от своего несчастного друга, Владиславу Ходасевичу хватило хладнокровия и таланта для того, чтобы заставить окружающих поверить в существование никогда не приходившего в этот мир человека. Выходит, та давняя игра “символического быта” много дала поэтy, тогда он, казалось, стоял на пороге тайны, иррационального прозрения. Хотя, разумеется, за это прозрение пришлось бы заплатить очень дорого – отдать свой рассудок в жертву. Ведь то был бунт против реальности, от которой отгородились эти “маленькие ученики”, один из коих через несколько лет покончил с собой, выстрелив из револьвера в висок.


«Владислав Ходасевич. Собрание сочинений», 2009-2020
Проект литературного общества «Треугольный стол»

При использовании материалов сайта ссылка на первоисточник остается на вашей совести.

по тексту Ходасевича До отставки Гавриил Романович Державин любил (ЕГЭ по русскому)

В своём тексте В. Ф. Ходасевич, русский поэт и критик, поднимает важную проблему: власть.

В небольшом по объему, но ёмком по содержанию тексте автор освещает жизнь русского поэта и государственного деятеля Г. Р. Державина после его отставки со службы. Отойдя от государственных дел, Гавриил Романович Державин находился в деревне Званка. Он часто размышлял о всемирной истории и все больше утверждался во мнении: «…мир прекрасен, но история отвратительна. Отвратительны дела тех, в чьих руках была судьба человечества». Поэт с ужасом понимал, что из-за действий «исторических великанов» страдали и продолжат страдать тысячи обычных людей.

Наши эксперты могут проверить Ваше сочинение по критериям ЕГЭ
ОТПРАВИТЬ НА ПРОВЕРКУ

Эксперты сайта Критика24.ру
Учителя ведущих школ и действующие эксперты Министерства просвещения Российской Федерации.

Позиция автора однозначна. В. Ф. Ходасевич убеждён, что Г. Р. Державин презирал правителей и вельмож, которые распоряжались людскими судьбами и превращали простой народ в «пушечное мясо истории». И автору текста, и Г. Р. Державину ненавистна мысль, что из-за решений людей, занимающих более высокое положение в обществе, страдают другие, ни в чём невинные, обыкновенные, «маленькие» люди.

Я полностью разделяю позицию автора. Действительно, на протяжении всей мировой истории тысячи людских жизней находятся в руках правителей и государственных деятелей. Очень часто за их неверные решения и ошибки расплачиваются своей жизнью простые люди. При этом зачастую действия правителей, направленные на благо государства, ущемляют интересы народа и делают их жизнь только хуже. Приведу литературные аргументы, подтверждающие мое мнение.

Во-первых, обратимся к поэме А. С. Пушкина «Медный всадник». В начале произведения рассказывается о том, как царь Пётр 1 принимает решение строить новую столицу на берегу реки Невы. Проходит сто лет, город построен, и в нём живут люди. Мелкий чиновник Евгений, живущий здесь, мечтает о счастливой жизни вместе со своей возлюбленной. К несчастью, девушка гибнет при очередном разливе реки, на которой стоит город. Это разрушает мечты Евгения на счастливую жизнь, сводит его с ума и убивает. В произведение показано, как из-за решения царя построить город на берегу реки страдает простой человек.

Во-вторых, рассмотрим роман-антиутопию Дж. Оруэла «1984». В произведении мы видим государство, где все жители должны быть согласны с политикой партии. В стране действует «полиция мыслей», основной задачей которой является отслеживание неправильно мыслящих людей. Так, государство пренебрегает личным пространством людей ради предотвращения возможности свержения власти.

Текст задел меня за живое, заставил задуматься о том, что жизнь многих обычных людей зависит от решений правителей. К сожалению, из-за этого простой народ часто платит за ошибки государственных деятелей.

Каждый человек не живет изолированно в этом мире. Повсеместно его окружают люди, с которыми он вступает в определенные взаимоотношения и связи.

Автор рассказывает нам о жизни Г. Р. Державина после отставки. Проживая в Званке, великий русский поэт 18 века радовался, что он находится «не у дел хозяйственных».

Автор текста с одобрением относится к делам Г. Р. Державина, заботившегося не только о личном, но и об общественном процветании.

Хотя позиция В. Ф. Ходасевича не выражена явно, логика текста убеждает читателей в том, что каждому из нас необходимо с добром относиться к окружающим людям и всячески помогать им справляться с вставшими на пути препятствиями.

Действительно, нельзя ограничиваться раздумьями о личной выгоде, когда тебя окружают люди, нуждающиеся в помощи. Забота о них порождает счастье самого человека.

Проблеме неравнодушного отношения к окружающим людям посвящены многие произведения русских писателей. Одно из них – всеми известный роман Л. Н. Толстого «Война и мир». Увидев искалеченных солдат, Наташа Ростова прониклась состраданием к ним. Она смогла уговорить отца отдать повозки под раненых, чтобы всех вывести из очага военных действий. Таким образом, в своих поступках героиня не руководствовалась личными мотивами, а заботилась об окружающих людях.

Совсем иначе поступил Андрей Гуськов – главный герой повести

Прочитав текст, прихожу к следующему выводу: необходимо избавиться от равнодушия, с добром и уважением относиться к окружающим людям, стараться всячески помогать им в трудных ситуациях. И тогда вам отплатят тем же.

В тексте, предложенном для анализа, затрагивается проблема доброго отношения к простым людям.

Чтобы привлечь внимание читателей к данной проблеме, В. Ф. Ходасевич рассказывает о жизни Гавриила Романовича Державина и его взаимоотношениях с людьми. С заботой и добротой относился Державин к солдатам, крестьянам, мелким чиновникам. Гавриил Романович покупал бедным мужикам кров, лошадей, давал хлеба, занимал без отдачи. Гавриил Романович заботился о крестьянах, для них он учредил больницу.

По мнению автора, великий русский поэт Державин является многогранной личностью, способной к сочувствию и сопереживанию к обыкновенным людям.

Я согласна с позицией автора и тоже считаю: хорошее отношение к окружающим важно. Люди, которые относятся с добротой к другим, чувствуют себя лучше и нужнее, чем те, кто не способен совершать благие поступки для других.

Об этом многократно говорили в своих произведениях русские и зарубежные классики. Вспомним роман

В. Гюго “Отверженные”. Епископ Мириэль вёл скромный образ жизни и все заработанные деньги отдавал на помощь бедным. Когда в двери дома священника постучал бывший каторжник, Мириэль не отказал ему в ночлеге, а наоборот, принял Жана Вальжана как гостя. На примере епископа Мириэля В. Гюго заставляет читателей задуматься об их собственном отношении к другим людям.

Следующим примером может послужить роман В. А. Закруткина “Матерь человеческая”. Мария относилась по-матерински и к раненой фашистами девочке Сане, и к умирающему немцу Вернеру Брахту. Изображая эту сильную, всем помогающую женщину, автор напоминает нам, что все мы одинаково нуждаемся в доброте.

Прочитав текст, я приходу к следующему выводу: хорошее отношение к другим людям важно не только для этих людей, но также и для самого человека. Оно заставляет чувствовать себя нужным, открывая в человеке самые лучшие черты его души.

Посмотреть все сочинения без рекламы можно в нашем

Чтобы вывести это сочинение введите команду /id8775

Ходасевич в. – Грустный жизненный путь владислава ходасевича – сочинение

Вечную загадку представляют отношения поэта со своим веком. Пожалуй, поэту, как никакой другой творческой личности, свойственно стремление вырваться из окружающего его мира современности. Возможно, поэтому Владислав Ходасевич остро ощущал, что его стихи больше принадлежат будущему, чем времени, в котором они рождались:
Быть может, умер я,
быть может –
Заброшен в новый век,
А тот, который с вами прожит,
Быч только волн разбег.
“Скала”
Поэтому он старался не обращать внимания на оценки современников, надеялся на справедливый суд потомков:
Ни грубой славы, ни гонений
От современников не жду.
В эмиграции, 28 января 1928 года, подытоживая свой творческий путь и продолжая традиции, идущие от Державина и Пушкина, он осмелился сочинить “Памятник”, в котором хоть и признавался: “Мной совершенное так мало!”, но в то же время не без надежды писал:
В России новой, но великой
Поставят идол мне двуликий
На перекрестке двух дорог,
Где время, ветер и песок.
Интонации “Памятника” Ходасевича грустны и горьковаты, хотя пробивается сквозь них звук греющей сердце поэта надежды.
В 1886 году в Москве в семье поляка Фелициана и еврейки Софьи (урожд. Брафман) Ходасевичей родился поздний ребенок сын Владислав: отцу было 52 года, матери – 42. Несмотря на польские католические традиции в быту семьи, воспитание Владислава проходило в основном под влиянием кормилицы и няни, тульской крестьянки Елены Александровны Кузиной, и культурной атмосферы, пожалуй, самого русского в те времена города Москвы. Сильное впечатление в детстве будущий поэт получил от русского классического балета: “В конечном счете через балет пришел я к искусству вообще и к поэзии в частности. Большой театр был моей духовной родиной”.
Сочинять стихи Владислав начинает с детства. Его юношеские стихи пронизывают отчаяние и некоторая манерность. В них заметно стремление к абстрактным, символическим, но красивым, с трагическим оттенком картинам:
Я всколыхну речной покой,
С разбега прыгну в глубь немую,
Сомкнутся волны надо мной,
И факел мой потушат струи.
И тихо факел поплывет,
Холодный, черный, обгорелый.
Его волна к земле прибьет.
Его омоет пеной белой.
“Схватил я дымный факел мой. ”
В большую литературу Ходасевич входил во многом на ощупь. Безысходная тоска и трагичность мироощущения – популярные поэтические мотивы начала XX века – главенствуют в его первой книге под, казалось бы, оптимистическим названием “Молодость”:
Вокруг меня кольцо сжимается.
Вокруг чела Тоска сплетается
Моей короной роковой.
“Вокруг меня кольцо сжимается. ”
Поэт чувствовал неуверенность своего голоса, изъяны собственных сочинений. При этом он, конечно, чрезмерно самокритичен, а может быть, и несколько кокетлив. Он-то твердо знал, что все выстрадано самостоятельно и выражено искренне.
Н. Гумилев отметил, пожалуй, самую существенную черту сочинений В. Ходасевича: именно славянско-европейский характер поэтики придает им особенную прелесть и художественное своеобразие. Спокойная утонченность образов и в то же время классическая прозрачность ткани стиха казались старомодными среди бурных поэтических экспериментов начинающегося XX столетия.
Талант поэта обретал уверенную силу и самобытность. Несмотря на нерусское происхождение, Ходасевич душой и сердцем врос в русскую культуру. В России он видел свое начало и жизнь свою не мог отделить от нее:
Учитель мой – твой чудотворный гений,
И поприще – волшебный твой язык.
“Не матерью, но тульскою крестьянкой. ”
С Россией Ходасевич разделил ее горькую судьбу. Вначале он искренне поверил в светлую, преобразующую миссию Октябрьской революции 1917 года; сразу же после переворота его симпатии были явно на стороне большевиков. Однако поэт не смог до конца распознать те реальные силы, которые начинали преобразования в России. Надежда на преображение страны в лучшую, какую-то загадочно-фантастическую сторону была велика, поэтическая греза окутала романтическим туманом смысл реально происходящего. Кроме того, Ходасевич смотрел на революционные события через призму евангельской мудрости, гласившей, что падшее в землю пшеничное зерно, умирая, принесет много новых плодов:
И ты, моя страна, и ты, ее народ,
Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год,-
Затем, что мудрость нам единая дана:
Всему живущему идти путем зерна.
“Путем зерна”
Когда, к своему ужасу, поэт понял, что умирать России и ее народу пришлось не в художественном, а в самом действительном смысле, он покинул Россию, страну революционного эксперимента.
В 1937 году, уже в эмиграции, поэт с содроганием вспоминал послереволюционное время и тех, кто правил поистине сатанинским балом в храме русской культуры. Он болезненно переживал разрушение русской культуры.
В январе 1922 года Ходасевич написал небольшое стихотворение “Леди долго руки мыла. ”, в котором сравнивает свою судьбу с судьбой леди Макбет, совершившей кровавое преступление и оттого страдающей бессонницей:
Триста лет уж вам не спится –
Мне шесть лет не спится тоже.
Сотрудничество с большевиками уже в то время осознавалось поэтом как тяжкое, даже “кровавое” преступление, нежелание продолжать участие в котором и послужило, скорее всего, причиной отъезда за границу, ставшего началом пожизненной эмиграции. Летом 1924 года в Париже он напишет стихотворение “Перед зеркалом”, в котором загадочно обмолвится:
Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
Неприкаянность станет грустной спутницей эмигрантской жизни поэта. Настроение его музы становится заметно мрачнее, в ее голосе доминируют холодные и строгие ноты, ее прибежищем становятся европейские “вертепы и трущобы”. У него вырывается крик души:
Измученные ангелы мои!
Сопутники в большом и малом!
Сквозь дождь и мрак по дьявольским
кварталам Я загонял вас.
“Ночь”
Высокая поэзия уступила место жестокой правде, “ужасному веселью”:
Я здесь учусь ужасному веселью:
Постылый звук тех песен обретать,
Которых никогда и никакая мать
Не пропоет над колыбелью.
Однако петь такие постылые песни Ходасевич все-таки не смог. Все реже и реже приходит к нему поэтическое вдохновение. Душой он по-прежнему в России.
Книга стихотворений “Европейская ночь” так и не увидела свет отдельным изданием, а вошла в “Собрание стихов”, выпущенное в Париже в 1927 году. Сочинения, включенные в нее, отражали надрыв, который произошел в душе поэта. Слишком русская по своей сути поэзия Владислава Ходасевича не привилась на европейской почве. И было что-то пророческое в пожелании-восклицании:
О, если б мой предсмертный стон
Облечь в отчетливую оду!
“Жив Бог! Умен, а не шумен. ”
Два года (1929, 1930) были посвящены главному и серьезнейшему исследованию – биографическому повествованию о Державине. Еще он писал публицистические, критические и литературоведческие статьи, зарабатывая на жизнь и отстаивая истину в литературе.
Если смотреть со стороны, то это был грустный закатный путь, когда Ходасевич переживал счастье творчества в повествованиях о поэзии других авторов.
14 июня 1939 года Владислав Ходасевич скончался в одной из частных парижских клиник.
Как в зеркале, как чудный сон, в судьбе поэта отражался “грустный путь” Державина, для которого он завершился написанием комментариев к собственным стихотворениям. И роскошь поэзии Ходасевича горьковатым блеском светится в строках его критического и литературоведческого наследия.

Читайте также:  Современная проза о милосердии и сострадании: сочинение

Сочинение на тему: «Поэзия Ходасевича»

Владислав Фелицианович Ходасевич вступил в литературу рано, в 1908 году, выпустил свою первую книгу стихов «Молодость». Через шесть лет, в 1914 году, вышла вторая — «Счастливый домик». На него обратили внимание акмеисты, о нем заговорили. Он начал как символист, поклоняясь символизму с гимназической скамьи, но вышел из этого течения, разграничивая символизм и декадентство. «Мы же с Цветаевой… выйдя из символизма, ни к чему и ни к кому не пристали, остались навек одинокими, «дикими». Литературные классификаторы и составители аналогий

не знают, куда нас приткнуть», — говорил Ходасевич. В своих же стихах поэт был приверженцем старых форм и сторонился крайностей новизны. Можно сказать, что его поэзия имела свои корни в творчестве Е. Баратынского. «поэзия Ходасевича кажется иному читателю не в меру чеканной — употребляю умышленно этот неаппетитный эпитет. Но все дело в том, что ни в каком определении «формы» его стихи не нуждаются, и это относится ко всякой подлинной поэзии», — писал о Ходасевиче Владимир Набоков.
Поэтический опыт Ходасевича уникален. Все отмечали его обособленность и в стихах, и в жизни.

И ты, моя страна, и ты, ее народ,
Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, —

Затем, что мудрость нам единая дана:
Всему живущему идти путем зерна.
Стихотворение это написано в декабре 1917 года. Ходасевич верит в воскресение, возрождение России после революционной разрухи тем же путем, каким зерно, умирая в почве, воскресает в колосе.

Грустный жизненный путь Владислава Ходасевича Вечную загадку представляют отношения поэта со своим веком. Пожалуй, поэту, как никакой другой творческой личности, свойственно стремление вырваться из окружающего его мира современности. Возможно, поэтому.

Сочинение на тему: «Свободен всегда»(Поэзия В. Ходасевича) В. Ходасевич вступил в литературу рано, 1908 году, выпустив свою первую книгу стихов «Молодость». Через шесть лет, в 1914 году, вышла вторая — «Счастливый домик».

«Тяжелая лира» (творчество Владислава Ходасевича) Теперь себя я не обижу: Старею, горблюсь, но — коплю Все, что так нежно ненавижу И так язвительно люблю. В. Ходасевич Владислав Фелицианович Ходасевич был.

М. Ю. Лермонтов «Герой нашего времени» Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критики. Но.

Акмеизм На рубеже XIX и XX веков в русской литературе возникает интереснейшее явление, названное затем «поэзией серебряного века». «Золотой век» русской поэзии, связанный с появлением на.

Биография Ходасевич Владислав Фелицианович (1886 — 1939) Ходасевич Владислав Фелицианович (1886 — 1939), поэт, прозаик, литературовед. Родился 16 мая (28 н. с.) в Москве в семье художника. Очень рано.

«Дар тайнослышанья тяжелый» (О поэзии Владислава Ходасевича) Странно — жить и знать, что был на земле такой поэт Владислав Ходасевич, с аристократической небрежностью бросивший современникам: Ни грубой славы.

«Архипелаг ГУЛаг» Солженицына в кратком содержании Часть 1. Тюремная промышленность В эпоху диктатуры и окруженные со всех сторон врагами, мы иногда проявляли ненужную мягкость, ненужную мягкосердечность. Крыленко, речь на процессе «Промпартии».

Сочинение на тему: «Ходасевич и его творчество» Четвертая книга стихов — «Тяжелая лира», включающая стихи 19201922 годов, по мнению самого поэта, стала итогом его «взрослой» поэтической работы. Это определенный этап его творчества.

Автобиографическое начало в творчестве Гоголя СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ ГЛАВА 1 «ПОРТРЕТ» ГЛАВА 2 «МЕРТВЫЕ ДУШИ» ГЛАВА 3 «ВЫБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ С ДРУЗЬЯМИ» § 1 «Женщина в свете» § 2 «О.

Куприн Александр Иванович. Олеся. Рассказ Мой слуга, повар и спутник по охоте — полесовщик Ярмола вошел в комнату, согнувшись под вязанкой дров, сбросил ее с грохотом на пол и подышал.

Библия в системе поэтики Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» План. Введение………………………………………………………. ………………………….. 3 Глава I Характеристика мировоззрения Достоевского. 1. Морально-этические и религиозные взгляды художника; вопрос о «природе» человека…………………………12 2. Отношение писателя к Библии; роль.

А. М. Горький в воспоминаниях Берберовой М. Горький — фигура в русской и советской литературе яркая и видная. До недавнего времени говорили, что Горький писатель и общественный деятель, активный участник революционного.

Вопросы и ответы к «Анекдотам о муравьях» В. Ф. Одоевского Познакомьтесь с названиями «Сказок дедушки Иринея»: «Серебряный рубль», «Шарманщик», «Разбитый кувшин», «Городок в табакерке», «Анекдоты о муравьях», «Бедный Гнедко», «Столяр»,»Мороз Иванович», «О четырех глухих», «Червячок».

Проблема истории в художественном мире А. С. Пушкина Пушкин и философско-историческая мысль 19 века …Пушкин явился именно в то время, когда только что сделалось возможным явление на Руси поэзии как искусства. Двадцатый год.

Сочинение: Ходасевич В.Ф.

ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович (1886-1939), русский поэт. В стихах (сборники «Путем зерна», 1920, «Тяжелая лира», 1922; цикл «Европейская ночь», 1927), сочетающих традицию русской классической поэзии с мироощущением человека 20 в., трагический конфликт свободной человеческой души и враждебного ей мира, стремление преодолеть разорванность сознания в гармонии творчества. Биография Державина (1931), сборник статей «О Пушкине» (1937), книга воспоминаний «Некрополь» (1939).

Родился в Москве в семье польского художника. Учился в Московском университете, в 1908-1914 гг. выпустил два поэтических сборника “Молодость” и “Счастливый домик” (привлекших внимание Н. Гумилева). После революции преподавал в Москве в студии Пролеткульта, в 1920 г. выпустил сборник “Путем зерна”, а в 1922 г. вместе с Н. Берберовой эмигрировал и уехал в Германию. В Берлине Ходасевич издал антологию еврейской поэзии в собственных переводах и один из своих лучших стихотворных сборников “Тяжелая лира” (1923). В середине 20-ых годов Ходасевич перебрался в Париж, где опубликовал “Собрание стихов” (1927) и стал ведущим литературным критиком журнала “Возрождение”.

После оккупации Франции архив Ходасевича был конфискован нацистами. В СССР стихи Ходасевича практически не издавались, если не считать крошечного сборника 1963 г. Его творчество вернулось к русскому читателю лишь после перестройки.

В.Ф. Ходасевич. Поэт и человек.

Крупнейший поэт нашего времени, литературный потомок Пушкина по тютчевской линии, он останется гордостью русской поэзии, пока жива последняя память о ней. Его дар тем более разителен, что полностью развит в годы отупения нашей словесности, когда революция аккуратно разделила поэтов на штат штатных оптимистов и заштатных пессимистов, на тамошних здоровяков и здешних ипохондриков, причем получился разительный парадокс: внутри России действует внешний заказ, вне России ‑ внутренний. Правительственная воля, беспрекословно требующая ласково-литературного внимания к трактору или парашюту, к красноармейцу или полярнику, т.е. некой внешности мира, значительно могущественнее, конечно, наставления здешнего, обращенного к миру внутреннему, едва ощутимого для слабых, презираемого сильными, побуждавшего в двадцатых годах к рифмованной тоске по ростральной колонне, а ныне дошедшего до религиозных забот, не всегда глубоких, не всегда искренних.

Искусство, подлинное искусство, цель которого лежит напротив его источника, то есть в местах возвышенных и необитаемых, а отнюдь не в густо населенной области душевных излияний, выродилось у нас, увы, в лечебную лирику. И хоть понятно, что личное отчаяние невольно ищет общего пути для своего облегчения, поэзия тут ни при чем, схима или Сена компетентнее.

Общий путь, какой бы он ни был, в смысле искусства плох именно потому, что он общий. Но, если в пределах России мудрено себе представить поэта, отказывающегося гнуть выю, т.е. Достаточно безрассудного, чтобы ставить свободу музы выше собственной, то в России запредельной легче, казалось бы, найтись смельчакам, чуждающимся какой-либо общности поэтических интересов, ‑ этого своеобразного коммунизма душ. В России и талант не спасает; в изгнании спасает только талант. Как бы ни были тяжелы последние годы Ходасевича, как бы его ни томила наша бездарная эмигрантская судьба, как бы старинное, добротное человеческое равнодушие ни содействовало его человеческому угасанию, Ходасевич для России спасен ‑ да и сам он готов признать, сквозь желчь и шипящую шутку, сквозь холод и мрак наставших дней, что положение он занимает особое: счастливое одиночество недоступной другим высоты. Тут нет у меня намерения кого-либо задеть кадилом: кое-кто из поэтов здешнего поколения еще в пути и ‑ как знать ‑ дойдет до вершин искусства, коль не загубит себя в том второсортном Париже, который плывет с легким креном в зеркалах кабаков, не сливаясь никак с Парижем французским, неподвижным и непроницаемым. Ощущая как бы в пальцах свое разветвляющееся влияние на поэзию, создаваемую за рубежом, Ходасевич чувствовал и некоторую ответственность за нее: ее судьбой он бывал более раздражен, нежели опечален. Дешевая унылость казалась ему скорей пародией, нежели отголоском его “Европейской ночи”, где горечь, гнев, ангелы, зияние гласных ‑ все настоящее, единственное, ничем не связанное с теми дежурными настроениями, которые замутили стихи многих его полуучеников. Говорить о “мастерстве” Ходасевича бессмысленно и даже кощунственно по отношению к поэзии вообще, к его стихам в резкой частности; понятие “мастерство”, само собой, рожая свои кавычки, обращаясь в придаток, в тень, и требуя логической компенсации в виде любой положительной величины, легко доводит нас до того особого задушевного отношения к поэзии, при котором от нее самой, в конце концов, остается лишь мокрое от слез место.

И не потому это грешно, что самые purs sanglots (Истинные, настоящие (франц.)), все же нуждаются в совершенном знании правил стихосложения, языка, равновесия слов; и смешно это не потому, что поэт, намекающий в стихах неряшливых на ничтожество искусства перед человеческим страданием, занимается жеманным притворством, вроде того, как если бы гробовых дел мастер сетовал на скоротечность земной жизни; размолвка в сознании между выделкой и вещью потому так смешна и грязна, что она подрывает самую сущность того, что, как его ни зови ‑ “искусство”, “поэзия”, “прекрасное”, ‑ в действительности неотделимо от всех своих таинственно необходимых свойств. Другими словами, стихотворение совершенное (а таких в русской литературе наберется не менее трехсот) можно так поворачивать, чтобы читателю представлялась только его идея, или только чувство, или только картина, или только звук ‑ мало ли что еще можно найти от “инструментовки” до “отображения”, ‑ но все это лишь произвольно выбранные грани целого, ни одна из которых, в сущности, не стоила бы нашего внимания и, уж конечно, не вызвала бы никакого волнения, кроме разве косвенного: напомнила какое-то другое “целое” ‑ чей-нибудь голос, комнату, ночь, ‑ не обладай все стихотворение той сияющей самостоятельностью, в применении к которой определение “мастерство” звучит столь же оскорбительно, как “подкупающая искренность”.

Сказанное ‑ далеко не новость, но хочется это повторить по поводу Ходасевича. В сравнении с приблизительными стихами (т. е. прекрасными именно своей приблизительностью ‑ как бывают прекрасны близорукие глаза ‑ и добивающимися ее также способом точного отбора, какой бы сошел при других, более красочных обстоятельствах стиха за “мастерство”) поэзия Ходасевича кажется иному читателю не в меру чеканной ‑ употребляю умышленно этот неаппетитный эпитет.

Но все дело в том, что ни в каком определении “формы” его стихи не нуждаются, и это относится ко всякой подлинной поэзии. Мне самому дико, что в этой статье, в этом быстром перечне мыслей, смертью Ходасевича возбужденных, я как бы подразумеваю смутную его непризнанность и смутно полемизирую с призраками, могущими оспаривать очарование и значение его поэтического гения. Слава, признание, ‑ все это и само по себе довольно неверный по формам феномен, для которого лишь смерть находит правильную перспективу. Допускаю, что немало наберется людей, которые, с любопытством читая очередную критическую статью в “Возрожденье” (а критические высказывания Ходасевича, при всей их умной стройности, были ниже его поэзии, были как-то лишены ее биения и обаяния), попросту не знали, что Ходасевич ‑ поэт.

Найдутся, вероятно, и такие, которых на первых порах озадачит его посмертная слава. Кроме всего, он последнее время не печатал стихи, а читатель забывчив, да и критика наша, взволнованно занимающаяся не застаивающейся современностью, не имеет ни досуга, ни слов о важном напоминать. Как бы то ни было, теперь все кончено: завещанное сокровище стоит на полке, у будущего на виду, а добытчик ушел туда, откуда, быть может, кое-что долетает до слуха больших поэтов, пронзая наше бытие потусторонней свежестью ‑ и придавая искусству как раз то таинственное, что составляет его невыделимый признак. Что ж, еще немного сместилась жизнь, еще одна привычка нарушена ‑ своя привычка чужого бытия. Утешения нет, если поощрять чувство утраты личным воспоминанием о кратком, хрупком, тающем, как градина на подоконнике, человеческом образе.

Ходасевич в эмиграции

Когда в 1988 г. впервые были напечатаны письма В. Ф. Ходасевича к Н.Н. Берберовой (“Минувшее” публикация Дэвида Бетеа), Нина Николаевна, посылая список поправок к этой публикации, жалела, что одно письмо (как она выразилась, “такое смешное и нежное!”) не попало в состав переписки. Ксерокопию этого письма под номером “8а”, который она сама проставила, и ею же датированного 1929-м годом, она приложила к присланным поправкам. Оригинал письма находится в архиве Н. Н. Берберовой, в Библиотеке Байнеке Йельского университета; написано оно было, по-видимому, летом 1929 г., когда Ходасевич интенсивно работал над книгой “Державин”. Текст его, как и все ниже публикуемые документы, написан был в соответствии со старой орфографией.

Читайте также:  Алексиевич: сочинение

Ходасевич и Дон-Аминадо сопоставление этих имен должно, на первый взгляд, показаться странным, особенно если иметь в виду, что они находились в противоположных лагерях русской парижской прессы: Ходасевич главный критик “Возрождения”, а Дон-Аминадо (А.П.Шполянский) присяжный стихотворный фельетонист “Последних новостей”. Тем не менее, как следует из так называемого “камерфурьерского журнала” Ходасевича и мемуаров Дон-Аминадо”, они, хоть и не часто, но встречались в парижских литературных кругах, и встречи эти были вполне дружественными. Подтверждают это и два письма Ходасевича к Дон-Аминадо, сохранившиеся в фонде последнего в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк). Вот первое из них:

31 октября 1928.

Милый Аминад Петрович,

большое спасибо за билеты. Но мы получили их только сейчас и, к сожалению, не сможем быть на вечере, потому что имели неосторожность пригласить редактора к ужину. Вы понимаете, что такими вещами не шутят. А кроме шуток отменить редактора уже поздно и неудобно.

Желаем всяческого успеха.

Ваш В. Ходасевич.

1-го ноября 1928 состоялся ежегодный литературный вечер Дон-Аминадо в Salle Gaveau, на котором Ходасевич вместе с Н. Н. Берберовой не могли быть из-за приглашения, по-видимому, М. В. Вишняка, одного из редакторов “Современных записок” на ужин. Этому ужину суждено было быть отложенным до шестнадцатого ноября, так как первого Ходасевич слег и лежал в постели две недели. Он присутствовал на вечере Дон-Аминадо в 1929 и 1930 гг. (19 октября) и в 1931 г. (1 ноября).

Второе письмо более значительное. Весной 1931 г. популярный петербургский журнал “Сатирикон” был на короткое время возобновлен в Париже (между 4 апреля и 15 октябр вышли всего 28 номеров) и Дон-Аминадо стал его постоянным сотрудником (фактически, его редактором см. его мемуары “Поезд на третьем пути”. Нью-Йорк, 1954. С. 335337). Сотрудничал в этом журнале и лучший лирический поэт русской эмиграции.

Дорогой Аминад Петрович,

Вот нечто для Сатирикона. Не смущайтесь тем, что последний отрывок по-французски. Так было подслушано, и в переводе стало бы грубовато. Во-вторых история литературы знает прецеденты. В-третьих так забавнее.

Что касается священного вопроса о гонораре, то два франка за строчку: conditio sine qua non, а ежели нет, то status quo ante, т.е. не печатайте.

Мы трудимся на даче, как не на даче, но все же здесь хорошо.

Ходасевич: сочинение

[Tags|XVIII век, Книги 2]

Книги сто восемьдесят третья и сто восемьдесят четвертая

Г.Р. Державин «Сочинения»
Л: Художественная литература, 1987, 504 стр.

В. Ходасевич «Державин»
М: Книга, 1988 г., 384 стр.

Бывший статс-секретарь при императрице Екатерине Второй, сенатор и Коммерц-коллегии президент, потом при императоре Павле член Верховного совета и государственный казначей, а при императоре Александре министр юстиции, действительный тайный советник и разных орденов кавалер Гавриил Романович Державин родился в Казани от благородных родителей в 1743 году июля 3 числа. […] Примечания достойно, что когда в 44-м году явилась большая, весьма известная ученому свету комета, то при первом на нее воззрении младенец, указывая на нее перстом, первое слово выговорил: «Бог!»

Заглянув в любимый (и единственный в нашем городе) букинистический магазин в коробке на полу, где “любая книга за 50 рублей”, увидал я томик Державина. Пролистав (не большой я охотник до стихов), увидал я в нем «Записки из известных всем происшествиев и подлинных дел, заключающия в себе жизнь Гаврилы Романовича Державина». Прочитать жизнеописание сановника, дослужившегося до министерских должностей “из грязи”, только своим упорством и талантами – это меня заинтересовало несколько больше, но не настолько, чтобы тут же купить книгу. Однако книга это решительно решила дождаться, когда я созрею до нее, и случилось это через несколько месяцев.
Читать я начал все же сначала стихи. Любопытное это чтение! Пушкин отзывался о них как о “на четверть золотых, на три четверти свинцовых” – я бы составил иную пропорцию, золота добавил бы, а свинец заменил бы булыжниками, среди которого некоторые – на самом деле алмазы. Лира Державинская велика и абсолютно несовременна. Вот, к примеру, строки из знаменитого “Вельможи”:

Вельможу должны составлять
Ум здравый, сердце просвещенно;
Собой пример он должен дать,
Что звание его священно,
Что он орудье власти есть,
Подпора царственного зданья;
Вся мысль его, слова, деянья
Должны быть — польза, слава, честь

Или из стихотворения “К Н.А. Львову”:

Но ты умен — ты постигаешь,
Что тот любимец лишь небес,
Который под шумком потока
Иль сладко спит, иль воспевает
О Боге, дружбе и любви.

‎Восток и запад расстилают
Ему свой пурпур по путям;
Ему благоухают травы,
Древесны помавают ветви
И свищет громко соловей.

‎За ним раскаянье не ходит
Ни между нив, ни по садам,
Ни по холмам, покрытых стадом,
Ни меж озер и кущ приятных, —
Но всюду радость и восторг.

‎Труды крепят его здоровье;
Как воздух, кровь его легка;
Поутру, как зефир, летает
Веселы обозреть работы,
А завтракать спешит в свой дом.

‎Тут нежна, милая супруга —
Как лен пушист ее власы —
Снегоподобною рукою
Взяв шито, брано полотенце,
Стирает пот с его чела.

Сейчас написать такие строки без иронии, а тем более без самоиронии – невозможно. Он же писал в то время, когда такой настрой, такой пафос были нормой поэтической речи, адекватно понимаемой читателями. Так что читать поэзию Державина это как прокатиться на машине времени. Настоятельно рекомендую такое интеллектуально-поэтическое предприятие; я даже не ожидал, что вроде как прославляющая Екатерину II ода “Фелица” окажется действительно революцией в стихосложении, не растерявши за прошедшие столетия своей поэтической мощи.

Однако меня интересовало его жизнеописание. На полке уже больше двух десятков лет дожидалась прочтения биография Гаврилы Романовича, написанная Ходасевичем. Очень я люблю Ходасевичеву литературную критику, он глубокий и внимательный читатель. Так что я решил сначала прочесть Державина, а сразу следом – “Державина”.
Книга Ходасевича написана совершенно пушкинским языком:

Первого звали Львов, Николай Александрович. Судьба была к нему благосклонна. Приятный лицом, состоятельный, имевший очень большие связи, хорошо образованный, был он зараз поэт, музыкант, живописец и архитектор. Ничего вполне замечательного не довелось ему создать ни в поэзии, ни в живописи, ни в архитектуре, ни в музыке. Но всюду он был умным и тонким ценителем. Не без приятного легкомыслия он одновременно переводил Анакреона и строил церкви. Стихи его были не глубоки, но забавны, веселы, бодры, как сам он был всегда легок, весел и бодр. Много он суетился, любил хлопотать за приятелей, покровительствовал, шумел и блистал. Впрочем, делал все это со вкусом и не без тонкости. Был чувствителен.

Это о державинских друзьях. Биография, написанная языком следующего литературного поколения, замечательно дополняет и разъясняет державинские записки. Вот из Ходасевича:

Он вырос в глуши, воспитался в казарме, да на постоялом дворе, да в огне пугачевщины. С младенчества было ему внушено несколько твердых и простых правил веры и нравственности. Они и теперь, к тридцати годам, остались главным его мерилом. Добро и зло разделял он ясно, отчетливо; о себе самом всегда знал; вот это я делаю хорошо, это — дурно. Словом, умом был прям, а душою прост. Прямота была главное в нем. И это уже тогда было главное, за что любили его одни и не любили другие.

А вот из записок Державина:

Жил он тогда в маленьких деревянных покойчиках на Литейной в доме господина Удолова хотя бедно, однако же порядочно, устраняясь от всякого развратного сообщества; ибо имел любовную связь с одною хороших нравов и благородного поведения дамою, и как был очень к ней привязан, а она не отпускала его от себя уклоняться в дурное знакомство, то и исправил он помалу свое поведение, обращаясь между тем, где случай дозволял, с честными людьми и в игре по необходимости для прожитку, но благопристойно.

Он весьма откровенно тут описывает период своей жизни примерно двадцатипятилетним, когда пристрастился к карточной игре, проигрался и даже стал шулером. Что до столь откровенно описанной связи с дамою, то Ходасевич, упоминая этот эпизод, указывает, что век XVIII был веком фаворитов и такого рода связи были в порядке вещей.
Что до игры в карты, то судьба через нее явила свое особое отношение к Державину: сначала он проигрался, проиграл и матушкины деньги, даденые ему на покупку деревеньки, но зато потом, когда пугачевский бунт разорил его имения и к тому же на него свалился долг 20 тысяч по ранее даденому поручительству за знакомого офицера, то именно судьба через игру принесла ему 40 тысяч выигрыша, что позволило погасить долг и пристойно существовать. К этому времени окончилась его военная служба и началась гражданская, на которой судьбе угодно было составить ему карьеру с самыми неожиданными изгибами в царствовании трех царей, вернее – двух царей и одной императрицы:

Державин думал, что государству полезна одна только безупречная добродетель. Екатерина же научилась пользоваться и слабостями человеческими, и самими пороками. Противный ветер она превращала в попутный. Корыстолюбцы не забывали себя, но зато и Россия имела от того свою пользу: кряхтела, но созидалась.

Слава строптивого чиновника и плохого царедворца постепенно создала ему в обществе славу особо честного и беспристрастного человека. Все чаще к нему обращались с просьбами быть третейским судьей в разных делах, когда стороны не хотели довериться казенному правосудию; сверх того многие люди, дела которых были расстроены, просили Державина о принятии опеки над их имуществом. Эти суды, которых он провел около сотни, и опеки, которых при Павле он имел в своем управлении целых восемь, требовали немалых трудов и создавали ему почетное общественное положение.

Из “Записок. ” встает образ не самого умного человека (“не самого умного” отнюдь не означает “глупого”, вовсе нет), но честного и справедливого; тем интереснее выглядит его карьера и причины, по которым на него падал выбор.

Из написанного выше может сложиться ложное впечатление, что Державин-сановник существовал отдельно от Державина-поэта – тут вина моя, такой уж подбор цитат. Ходасевич же в своей книге как раз строит все изложение на том тезисе, что для Державина эти два поприща отнюдь не были различны, они есть две стороны одного служения отечеству и справедливости – и сановника, и поэта. Но я все же разделил их, более чтобы показать взгляд Ходасевича именно на поэзию Державина; в них чувствуется взгляд проницательный и искушенный в поэзии, искушенный как в чтении ее, так и в сочинении:

В жизни каждого поэта (если только не суждено ему остаться вечным подражателем) бывает минута, когда полусознанием, полуощущением (но безошибочным) он вдруг постигает в себе строй образов, мыслей, чувств, звуков, связанных так, как дотоле они не связывались ни в ком. Его будущая поэзия вдруг посылает ему сигнал. Он угадывает ее — не умом, скорей сердцем. Эта минута неизъяснима и трепетна, как зачатие. Если ее не было — нельзя притворяться, будто она была: поэт или начинается ею, или не начинается вовсе. После нее все дальнейшее — лишь развитие и вынашивание плода (оно требует и ума, и терпения, и любви).

Державин впервые нащупал в себе два свойства, два дара, ему присущих — гиперболизм и грубость, и с этого мига, быть может, не сознавая того, что делает,– начал в себе их вынашивать, обрабатывать.

Отражение эпохи не есть задача поэзии, но жив только тот поэт, который дышит воздухом своего века, слышит музыку своего времени. Пусть эта музыка не отвечает его понятиям о гармонии, пусть она даже ему отвратительна — его слух должен быть ею заполнен, как легкие воздухом. Таков закон поэтической биологии. В поэзии гражданской он действует не сильнее, чем во всякой иной, и лишь очевиднее проявляется.

Вот немного о Державинской поэтической методе, как он писал:

Когда разъезжались гости, он писал много. Часов, особо назначенных для работы, у него не было. Непоседливый и нетерпеливый, он всегда трудился зараз над несколькими предметами и в течение дня то удалялся в свой кабинет, то выходил оттуда на всякий шум и по всякому поводу. [. ]
Вообще писал он не медленно и не мало, но большею частью первоначально только набрасывал пьесу, а потом вновь (и не раз) возвращался к ней — продолжал, заканчивал, переделывал. Нередко работа над стихотворением длилась несколько лет. Таким образом, целый ряд пьес одновременно бывал у него в работе.

В конце жизни по просьбе издателя Державин составил примечания к своим стихам; составил тогда, когда уже новые стихи не сочинялись.

Эти мелкие примечания Державин писал с особенным удовольствием еще потому, что восстановлял в них не только поводы к творчеству, но отчасти и самый ход творчества — лишь в обратном порядке. Ему нравилось разоблачать бесчисленные аллегории, метафоры и другие приемы своей поэзии, в которых было заключено ее “двойное знаменование”. Нередко он делал это с очаровательным простодушием, быть может — несколько и лукавым. […]
Вероятно, ему и впрямь хотелось блеснуть реальною обоснованностью своих гипербол и аллегорий. Но главное наслаждение заключалось не в том. Предметы реального мира некогда возносились его парящей поэзией на страшные высоты, где уж переставали быть только тем, чем были в действительности. Теперь Державину было любо возвращать их на землю, облекать прежней плотью. Для поэта былая действительность спит в его поэзии чудным сном — как бы в ледяном гробу. Державин будил ее грубовато и весело. Превращая поэзию в действительность (как некогда превращал действительность в поэзию), он совершал прежний творческий путь, лишь в обратном порядке, и как бы сызнова переживал счастье творчества. Если взглянуть со стороны — это грустный путь, и радости его горьковаты. Но он всегда греет сердце поэта, уже хладеющее.

Ссылка на основную публикацию
×
×