Пригородный поезд дальнего следования (по повести В. Ерофеева Москва-Петушки): сочинение

Урок-путешествие «Пригородный поезд дальнего следования» по поэме В. Ерофеева «Москва – Петушки»

Разделы: Литература

Цель: знакомство с текстом поэмы и философским смыслом произведения.

В судьбе есть что-то от вокзала.

Путешественник имеет много хозяев и мало друзей.

Кто ищет – вынужден блуждать.

Словарь урока: феномен, коллаж, реминисценции, экзистенциализм, сакральный смех, римейк, архитектоника, катарсис, фатальная закономерность.

Архетип дороги – путь к себе: Бог, истина, красота, добро, любовь.
Смысл – духовный маршрут.
Курский вокзал – Рим.
Петушки – Земля обетованная.
Москва – символ Власти.

2 плана:

  • Бытовой – пьянство, утрата личностью индивидуальности, деформация.
  • Духовный – герой вырывается за обыденность

Человек рассматривается как духовное начало, идеалистически – Экзистенциальная форма протеста против бытия.

Слово об авторе.

Венедикт Васильевич Ерофеев

(«Родители были: очень грустная мамочка и очень веселый папочка»)

Таинственной представлялась личность автора. Сведения о писателе В. Ерофееве поступали по крупицам. Его приход в литературу был необычен, пребывание в ней – трагически коротким, след – неизгладимым.
Предпоследний абзац поэмы «Москва – Петушки» звучит подобно роковому предсказанию: «Они вонзили мне шило в самое горло…»
Родился 24.10.1938 г. на Кольском полуострове за Полярным кругом.
В 17 лет поступил в университет в г. Москве, но через 1,5 года был отчислен за «не хождение на занятия по НВП». С тех пор (с марта 1957 г.) «работал в разных качествах и почти повсеместно» (грузчиком, истопником, стрелком, библиотекарем, приемщиком винной посуды и т. д.).
Писать, по свидетельству матери, начал с 5 лет. Первым сочинением считаются «Заметки психопата» (1956-1958), начатые в семнадцатилетнем возрасте. «Москва – Петушки» была создана в 1970 г.
В феврале 1990 г. жена Ерофеева Галя сказал, что он умрет через три месяца, 11 мая 1990 г. Про себя она сказала, что умрет 28 августа 1993. Оба предсказания сбылись…
Видишь спокойного отрешенного писателя, у которого рак горла, видишь его героя «русского алкоголика с нежной душой», едущего сквозь нашу жизнь из Москвы в Петушки.
Он был издан на западе, но не успел получить ни одного из своих баснословных гонораров. В 1986 г. ему пришел вызов от главного онколога Сорбонны – поехать туда лечиться. Его не пустили…
Впрочем, трагическая судьба В. Ерофеева лишь часть нашего российского бытия.
В. Ерофеев с его культурой, душой и талантом, возник и состоялся, переплавив всю нашу реальность в произведения литературы.
В русской литературе всегда в центре был человек. Многие современные писатели от этого отказываются, и в центре произведения становится язык.
У Ерофеева есть тенденция искать, что выше его – логос, Бог. Человек очень прост, психологически не нагружен, его простота нагружается внутренним миром автора.

Отсюда:

  • Абсурдизм (реакция на неподлинность бытия);
  • Замена идеала ценностями шокотерапии, (Мамлеев, Пертушевская);
  • Соединение фарса и трагедии, и трагедия изживается смертью.
  • Слова двуплановые:

а) слово с надсмысловым значением;
б) слово с символической нагрузкой;

  • Ценностность (бесконечное цитирование);
  • Элементы чужой речи;
  • Нет социальной детерминации (они люди вообще).
  • Подумайте:

    • Можно ли назвать это произведение поэмой?
    • Над чем смеемся, над чем – нет?
    • За что убит герой?
    • Докажите, что главная тема – тема искушения властью, монолог алкоголика в стремлении к Богу, т. е. Истине.
    • Юмор и ирония в поэме (президент Ерофеев и канцлер Тихонов).

    Поэма об алкоголике, вы брезгливо морщитесь…фи!

    «Не тонет же он, читатель, в винном, чтоб не сказать – винодельческом изобилии у Рабле! Или – тонет? Предъявите утопленников.»

    Когда я чаял добра, пришло зло;
    Когда ожидал света, пришла тьма.

    (Ветхий завет. Книга Иова, гл. 30.26)

    Как понятно уже из заглавия книги, цель путешествия героя – Петушки, подмосковная станция, где его ждет возлюбленная, и одновременно Эдем художественного пространства поэмы, «место, где не умолкают птицы ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин». Но попасть туда Веничке не суждено – проспав спьяну нужную станцию, он, не зная того, возвращается в Москву, где в ночи, спасаясь от гонящихся за ним убийц, случайно выбегает на Красную площадь и впервые в жизни видит Кремлевскую стену, чтобы через несколько минут принять мученическую смерть в темном парадном.
    Неспособные к состраданию, чистые ангелы, смеющиеся над страдающим, грязным человеком, оказываются на поверку в своей невинности циническими демонами.
    «Я согласился бы жить на земле целую вечность, если прежде мне показали бы уголок, где не всегда есть место подвигу», – меланхолически замечает по этому поводу повествователь.
    Любовь, искусство, судьбы народа – лишь это достойно человека, стремящегося в петушинские кущи.

    Домашнее задание:

    • Эссе «…думаю, кто я: участник событий, как все, или просто свидетель».
    • Выучить стихотворение И. Фаликова « Кома Москвы».

    Пригородный поезд дальнего следования (по повести В. Ерофеева “Москва-Петушки”)

    Скачать сочинение

    В истории русской литературы второй половины XX века Венедикту Ерофееву по праву принадлежит видное место. Он открыл новый язык, новую реальность, нового героя и новый слой в словесности брежневской эпохи. Поэма “Москва — Петушки” была написана в 1970-м и впервые опубликована в России в 1989 году, правда, в урезанном виде. До выхода в печать на родине книга, как водится, вышла за рубежом на всех мыслимых и некоторых немыслимых языках, а ее машинописные копии разошлись по отечеству в количествах, сопоставимых с нынешними печатными тиражами.

    В повести, или поэме, как назвал ее сам автор, обыграны едва ли не все условности *и стереотипы советской прозы. Рассказчик и главный персонаж, Веничка-повествователь, выглядит старательным жизнеописателем, стремящимся быть верным действительности вплоть до мелких подробностей, непоправимо ушедших из нашего быта и придающих поэме характерный оттенок исторической экзотики.

    Атмосфера 1969 года отразилась в поэме отнюдь не только в предметном слое повествования. По словам Белинского, “поэзия всегда верна истории, потому что история есть почва поэзии”, и, если нас интересуют общественные умонастроения после краха шестидесятнических иллюзий, “Москва — Петушки” окажется неоценимым источником.

    Следя за историей Веничкиных бедствий, трудно не почувствовать твердой убежденности автора в том, что господство несвободы и лжи есть непреложная данность, элементарная и неустранимая среда обитания, в которой человек обречен существовать в лучшем случае вплоть до смерти. Естественно, ключевыми при таком мироощущении становятся вопросы выживания и самосохранения, которые каждому приходится решать для себя самому. Показательно, что, по собственному признанию, Венедикт Ерофеев первоначально предназначал “Москву — Петушки” исключительно узкому кругу приятелей.

    Любопытной приметой интеллектуального климата тех лет стала популярность книги М. М. Бахтина “Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса”. Развитая здесь концепция карнавального смеха, противостоящего авторитарной серьезности официальной культуры, пришлась по сердцу интеллигентному читателю, искавшему отдушину в монолите казенной догматики. Многие склонны сегодня полагать, что ученый сильно преувеличил оппозиционность карнавала, но именно это преувеличение и привлекало к нему поклонников.

    Как-то в интервью Венедикт Ерофеев назвал Рабле в числе своих литературных учителей. В конце 60-х годов эго мог быть только Рабле, прочитанный по-бахтински. И хотя отшумевшая мода искать карнавализацию где ни попадя успела уже породить скептицизм по отношению к любым разговорам на эту тему, все же очевидно, что,воздействие на “Москву — Петушки” некоторых идей Бахтина представляется несомненным.

    Своего рода современным заменителем карнавала оказывается в поэме алкоголь. Вырывая героя из всех социальных структур, водка бросает его в почти ирреальный, деформированный его пьяным сознанием “гротескный” мир подмосковной электрички, где царит карнавальная вольность, подчиняющая себе даже представителя власти контролера Семеныча. Раблезианские масштабы питейных подвигов персонажей, их дикие рассказы о “любви”, почти ритуальное сквернословие и постоянное обыгрывание идеологических штампов создают на страницах поэмы стихию свободного и связанного с “неофициальной народной правдой” смеха, которую так выразительно описал Бахтин.

    В одном из телеинтервью Венедикт Ерофеев назвал “Москву —Петушки” “очень русской книгой” и в то же время затруднился указать на ее непосредственные источники в отечественной словесности. Тем не менее такие источники существуют, и в первую очередь это, конечно, “Путешествие” Радищева. И дело здесь не в чисто композиционном принципе членения повествования на главы, условно соответствующие проезжаемым отрезкам пути. Этот прием у обоих писателей восходит к “Сентиментальному путешествию” Л. Стерна. Куда важнее то, что действие “Москвы — Петушков” разыгрывается в смысловом поле двух классических радищевских цитат.

    Первая из них — хрестоматийная строка “Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лайя” — стих Тредиаковского, переделанный Радищевым и вынесенный им в эпиграф к “Путешествию из Петербурга в Москву. Образ радищевского “чудища” возникает уже в первых фразах “Москвы — Петушков” в рассказе Венички о некой фатальной закономерности его московских блужданий: “Все говорят “Кремль! Кремль! Ото всех я слышу про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало — и ни разу не видел Кремля”. Прекраснодушный Веничка полагает, что овладевшая им мистика алкоголя гарантирует его от столкновения с главным символом государственной мощи. Он, однако, жестоко заблуждается.

    Как понятно уже из заглавия книги, цель путешествия героя — Петушки, подмосковная станция, где его ждет возлюбленная. Это одновременно Эдем художественного пространства поэмы, “место, где не умолкают пти цы ни днем, ни ночью; где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин”. Но попасть туда Веничке не суждено — проспав спьяну нужную станцию, он, не зная того, возвращается в Москву, где в ночи спасаясь от гонящихся за ним убийц, случайно выбегает на Красную площадь и впервые в жизни видит Кремлевскую стену, чтобы через несколько минут принять мученическую смерть в темном парадном.

    Карнавальное, или алкогольное, преодоление действительности оказывается обманчивым. Не случайно в композиционном центре поэмы в Орехове-Зуеве описывается сон героя (вспомним “Спасскую Полесть” Радищева), в котором победоносная революция, овладевающая всеми винными магазинами района, погибает оттого, что на нее решительно никто не обращает ни малейшею внимания.

    Не менее значима для ерофеевской поэмы и другая прославленная фраза из “Путешествия из Петербурга в Москву”: “Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала”. Более всего личность повествователя “Москвы — Петушков” определяется его способностью к безграничному состраданию, жалостью “ко плоду всякого чрева”. Странным образом эта книга, где создана чудовищно-гротескная картина спившейся страны, начисто лишена сатирического начала, более того, она сочетает в себе всесокрушающий юмор с глубокой настороженностью к смеху, по крайней мере, к смеху громкому и коллективному.

    Так, взрывы хохота, раздающиеся в вагоне после каждого из “рассказов о любви”, заглушают косноязычный лепет живых человеческих душ, не способных от пьянства и тупости выразить себя в слове. Но даже дикий гогот толпы оказывается для автора предпочтительней радостного смеха ангелов. Эти небесные существа, с которыми весь день ведет беседу герой поэмы, жестоко издеваются над доверчивым Венечкой, ранним утром отправляя его на унижения в привокзальный ресторан за отсутствующим хересом, затем обещая встретить его на петушкинском перроне, куда ему не суждено добраться, и, наконец, ночью перед финалом весело заливаясь над жалким ужасом настигаемой жертвы.

    Неспособные к состраданию, чистые ангелы, смеющиеся над страдающим, грязным человеком, оказываются на поверку в своей невинности циничными демонами, напоминая герою поэмы некогда виденных им детей, потешавшихся над обрубком раздавленного поездом тела. И эти детские образы, возникающие на последней странице книги, отчетливей всего показывают глубочайший пессимизм писателя по отношению к природе человека.

    Такое умонастроение отнюдь не противоречит величайшей жалости к людям. Скорее наоборот. Для автора “Москвы — Петушков” вполне очевидна логическая и историческая связь между учениями, требующими от человека совершенства, и идеологией и практикой тоталитарных систем. “Я согласился бы жить на земле целую вечность, если прежде мне показали бы уголок, где не всегда есть место подвигу”, — меланхолически замечает по этому поводу повествователь.

    Читайте также:  Женщина и война: сочинение

    Главным полем битвы, на котором подмосковный донкихот сражается со своим чудищем, становится в поэме язык. Стратегия лжи в борьбе с человеком, вообще говоря, элементарна и эффективна. Пользуясь огромным количественным перевесом, ложь постоянным употреблением захватывает слово за словом, оставляя вне сферы своего влияния разве что обширную область вульгарного просторечия и элитарные зоны специальных отраслей знания. В трудную пору крайности эти иногда сближаются. Специалист по

    древнекитайской философии, сидящий в бойлерной, служит, по сути дела. социальной проекцией этого лингвистического механизма.

    Венедикт Ерофеев не только сочетает в своей поэме культурную изощренность с вызывающей грубостью. Он торит дорогу между двумя очагами сопротивления сквозь мертвые пласты изгаженной и оболганной лексики, разбивая их ударами иронии. Возьмем, например, нормальные русские слова “полностью” и “окончательно”, превратившиеся в 60-е годы в нерасчленимую и бессмысленную комбинацию звуков “полностьюиокончательно”, почему-то фиксировавшую меру исторической осушествленности самого передового общественного проекта. Своей шоковой терапией писатель разгоняет чары этого языкового гипноза: “А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно”. Следя в начале 70-х годов за плетением Веничкиных словес, читатели начинали робко надеяться, что традиция сказового слова жива в русской литературе. Сегодня мы знаем это совершенно точно.

    Несомненно, что книга эта останется не только литературным памятником недавно почившей эпохи. Сегодня перечитать “Москву — Петушки” значит радостно убедиться в возможности творческой свободы и непрерывности литературного процесса. Сочетание ироничности и трагичности, маргинальное™ и интеллектуальности в фигуре главного героя, связанного многими нитями со своим народом, делает произведение Венедикта Ерофеева едва ли не самым известным в современной литературе.

    4590 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

    / Сочинения / Ерофеев В. / Москва-Петушки / Пригородный поезд дальнего следования (по повести В. Ерофеева “Москва-Петушки”)

    Смотрите также по произведению “Москва-Петушки”:

    Анализ произведения Ерофеева Москва – Петушки

    Произведение создается одним из ярких представителей постмодернизма в стремлении к созданию нечто особого, непохожего ни на что иное.

    Сюжетная линия произведения повествует об истории скитаний в Подмосковье главного героя Венички, представленного в образе интеллигента среднего возраста, который сильно злоупотребляет спиртными напитками. Основу книги составляет поездка героя на пригородном поезде по маршруту Москва-Петушки для встречи с любимой женщиной, на протяжении которой Веничка постоянно употребляет алкоголь, который провоцирует его на откровения со случайными попутчиками. Не доехав одной станции до конечной цели поездки, герой погружается в сон, а просыпается, обнаружив себя на обратном пути в столицу, где попадает под давление хулиганов, закончив свою жизнь трагически.

    Отличительной особенностью произведения представляется его неоднозначность, основанная на цитировании в сочетании с разнообразными аллюзиями, ссылками, интерпретациями.

    Жанровой направленностью поэмы является постмодернизм в сочетании с сентиментализмом и исповедальным стилем.

    Композиционная структура произведения представляет собой главы, которые распределены в соответствии со станциями маршрута Москва-Петушки. Повествование в произведении ведется от лица рассказчика, который изображается автором как нематериальная духовная субстанция, воспринимающая большинство своих соотечественников как мир внутри поезда, идущего по установленному героем маршруту.

    Проблематика главного героя заключается в невозможности Венички скрыться от не устраивающей его жизни и окружающих людей, соответственно, герой пытается спастись в соблазнительной бессознательности алкоголизма.

    Однако герою удается найти еще один выход через признание грехопадения и направлении к богу, что передается писателем с использованием многочисленных отсылок к божественному писанию в виде эпизодических включений и фабульных выражений (встреча с ангелами, интонация воскрешения, преследование четверыми палачами в финале). Венечка уверен в правильности выбранного способа, даже несмотря на неправильное жизненное существование.

    Своеобразие произведения заключается в изображении писателем двух миров в виде ненастоящего, являющегося пародией, и реального, внешнего и внутреннего, находящихся в постоянном взаимодействии.

    Сюжетное повествование поэмы отличается применением автором многочисленных средств выражения, цитат, отсылок, а также крылатых фраз, ироничных и забавных, порой печальных высказываний, часто используемых в отношении спиртных напитков.

    Смысловая нагрузка произведения заключается в новаторском подходе автора в отношении формирования и комбинирования текстового формата, предлагая читательской аудитории рассмотреть мир внутри мира, отличающийся единством глубокомысленности и эрудиции, изображенных с помощью контрастов большинства эпизодов произведения.

    Также читают:

    Картинка к сочинению Анализ произведения Ерофеева Москва – Петушки

    Популярные сегодня темы

    Николай Лесков – знаменитый писатель, публицист и мемуарист, имя которого всегда было на слуху. Именно Лескова называли самым русским из всех писателей, его талант описывать жизнь русского человека именно

    В жизни каждого человека есть такие минуты, когда сердце начинает ликовать от ощущения счастья, хочется благодарить природу-матушку за возможность созерцать ее незабываемые пейзажи. Представляя, как один из лучших поэтов-пейзажистов

    Свой рассказ «Усомнившийся Макар» Платонов написал в 1929 году. Произведение является сатирическим высмеиванием общества и коммунистических затей. Некоторые образы и замысел сближают рассказ с сатирическими творениями Салтыкова – Щедрина и Гоголя.

    «Книга» – как величественно и гордо звучит это слово. Написанные от руки, дорогие и тяжелые, и, в конце концов, очень ценные. Однако все это можно было сказать про те книги, которые писались в далеком прошлом

    Ненавижу октябрь! Холодное зыбкое утро, непрерывно моросящий дождь, облака под цвет асфальта. Грустно и печально. Лето ушло, и всё ближе и неумолимо приближается зима. Душу наполняет меланхолия

    Пригородный поезд дальнего следования (по повести В. Ерофеева “Москва-Петушки”)

    В истории русской литературы второй половины XX века Венедикту Ерофееву по праву принадлежит видное место. Он открыл новый язык, новую реальность, нового героя и новый слой в словесности брежневской эпохи. Поэма “Москва — Петушки” была написана в 1970-м и впервые опубликована в России в 1989 году, правда, в урезанном виде. До выхода в печать на родине книга, как водится, вышла за рубежом на всех мыслимых и некоторых немыслимых языках, а ее машинописные копии разошлись по отечеству в количествах, сопоставимых с нынешними печатными тиражами.

    В повести, или поэме, как назвал ее сам автор, обыграны едва ли не все условности *и стереотипы советской прозы. Рассказчик и главный персонаж, Веничка-повествователь, выглядит старательным жизнеописателем, стремящимся быть верным действительности вплоть до мелких подробностей, непоправимо ушедших из нашего быта и придающих поэме характерный оттенок исторической экзотики.

    Атмосфера 1969 года отразилась в поэме отнюдь не только в предметном слое повествования. По словам Белинского, “поэзия всегда верна истории, потому что история есть почва поэзии”, и, если нас интересуют общественные умонастроения после краха шестидесятнических иллюзий, “Москва — Петушки” окажется неоценимым источником.

    Следя за историей Веничкиных бедствий, трудно не почувствовать твердой убежденности автора в том, что господство несвободы и лжи есть непреложная данность, элементарная и неустранимая среда обитания, в которой человек обречен существовать в лучшем случае вплоть до смерти. Естественно, ключевыми при таком мироощущении становятся вопросы выживания и самосохранения, которые каждому приходится решать для себя самому. Показательно, что, по собственному признанию, Венедикт Ерофеев первоначально предназначал “Москву — Петушки” исключительно узкому кругу приятелей.

    Любопытной приметой интеллектуального климата тех лет стала популярность книги М. М. Бахтина “Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса”. Развитая здесь концепция карнавального смеха, противостоящего авторитарной серьезности официальной культуры, пришлась по сердцу интеллигентному читателю, искавшему отдушину в монолите казенной догматики. Многие склонны сегодня полагать, что ученый сильно преувеличил оппозиционность карнавала, но именно это преувеличение и привлекало к нему поклонников.

    Как-то в интервью Венедикт Ерофеев назвал Рабле в числе своих литературных учителей. В конце 60-х годов эго мог быть только Рабле, прочитанный по-бахтински. И хотя отшумевшая мода искать карнавализацию где ни попадя успела уже породить скептицизм по отношению к любым разговорам на эту тему, все же очевидно, что,воздействие на “Москву — Петушки” некоторых идей Бахтина представляется несомненным.

    Своего рода современным заменителем карнавала оказывается в поэме алкоголь. Вырывая героя из всех социальных структур, водка бросает его в почти ирреальный, деформированный его пьяным сознанием “гротескный” мир подмосковной электрички, где царит карнавальная вольность, подчиняющая себе даже представителя власти контролера Семеныча. Раблезианские масштабы питейных подвигов персонажей, их дикие рассказы о “любви”, почти ритуальное сквернословие и постоянное обыгрывание идеологических штампов создают на страницах поэмы стихию свободного и связанного с “неофициальной народной правдой” смеха, которую так выразительно описал Бахтин.

    В одном из телеинтервью Венедикт Ерофеев назвал “Москву —Петушки” “очень русской книгой” и в то же время затруднился указать на ее непосредственные источники в отечественной словесности. Тем не менее такие источники существуют, и в первую очередь это, конечно, “Путешествие” Радищева. И дело здесь не в чисто композиционном принципе членения повествования на главы, условно соответствующие проезжаемым отрезкам пути. Этот прием у обоих писателей восходит к “Сентиментальному путешествию” Л. Стерна. Куда важнее то, что действие “Москвы — Петушков” разыгрывается в смысловом поле двух классических радищевских цитат.

    Первая из них — хрестоматийная строка “Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лайя” — стих Тредиаковского, переделанный Радищевым и вынесенный им в эпиграф к “Путешествию из Петербурга в Москву. Образ радищевского “чудища” возникает уже в первых фразах “Москвы — Петушков” в рассказе Венички о некой фатальной закономерности его московских блужданий: “Все говорят “Кремль! Кремль! Ото всех я слышу про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало — и ни разу не видел Кремля”. Прекраснодушный Веничка полагает, что овладевшая им мистика алкоголя гарантирует его от столкновения с главным символом государственной мощи. Он, однако, жестоко заблуждается.

    Как понятно уже из заглавия книги, цель путешествия героя — Петушки, подмосковная станция, где его ждет возлюбленная. Это одновременно Эдем художественного пространства поэмы, “место, где не умолкают пти цы ни днем, ни ночью; где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин”. Но попасть туда Веничке не суждено — проспав спьяну нужную станцию, он, не зная того, возвращается в Москву, где в ночи спасаясь от гонящихся за ним убийц, случайно выбегает на Красную площадь и впервые в жизни видит Кремлевскую стену, чтобы через несколько минут принять мученическую смерть в темном парадном.

    Карнавальное, или алкогольное, преодоление действительности оказывается обманчивым. Не случайно в композиционном центре поэмы в Орехове-Зуеве описывается сон героя (вспомним “Спасскую Полесть” Радищева), в котором победоносная революция, овладевающая всеми винными магазинами района, погибает оттого, что на нее решительно никто не обращает ни малейшею внимания.

    Не менее значима для ерофеевской поэмы и другая прославленная фраза из “Путешествия из Петербурга в Москву”: “Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала”. Более всего личность повествователя “Москвы — Петушков” определяется его способностью к безграничному состраданию, жалостью “ко плоду всякого чрева”. Странным образом эта книга, где создана чудовищно-гротескная картина спившейся страны, начисто лишена сатирического начала, более того, она сочетает в себе всесокрушающий юмор с глубокой настороженностью к смеху, по крайней мере, к смеху громкому и коллективному.

    Читайте также:  Эдмон Ростан (1868—1918): сочинение

    Так, взрывы хохота, раздающиеся в вагоне после каждого из “рассказов о любви”, заглушают косноязычный лепет живых человеческих душ, не способных от пьянства и тупости выразить себя в слове. Но даже дикий гогот толпы оказывается для автора предпочтительней радостного смеха ангелов. Эти небесные существа, с которыми весь день ведет беседу герой поэмы, жестоко издеваются над доверчивым Венечкой, ранним утром отправляя его на унижения в привокзальный ресторан за отсутствующим хересом, затем обещая встретить его на петушкинском перроне, куда ему не суждено добраться, и, наконец, ночью перед финалом весело заливаясь над жалким ужасом настигаемой жертвы.

    Неспособные к состраданию, чистые ангелы, смеющиеся над страдающим, грязным человеком, оказываются на поверку в своей невинности циничными демонами, напоминая герою поэмы некогда виденных им детей, потешавшихся над обрубком раздавленного поездом тела. И эти детские образы, возникающие на последней странице книги, отчетливей всего показывают глубочайший пессимизм писателя по отношению к природе человека.

    Такое умонастроение отнюдь не противоречит величайшей жалости к людям. Скорее наоборот. Для автора “Москвы — Петушков” вполне очевидна логическая и историческая связь между учениями, требующими от человека совершенства, и идеологией и практикой тоталитарных систем. “Я согласился бы жить на земле целую вечность, если прежде мне показали бы уголок, где не всегда есть место подвигу”, — меланхолически замечает по этому поводу повествователь.

    Главным полем битвы, на котором подмосковный донкихот сражается со своим чудищем, становится в поэме язык. Стратегия лжи в борьбе с человеком, вообще говоря, элементарна и эффективна. Пользуясь огромным количественным перевесом, ложь постоянным употреблением захватывает слово за словом, оставляя вне сферы своего влияния разве что обширную область вульгарного просторечия и элитарные зоны специальных отраслей знания. В трудную пору крайности эти иногда сближаются. Специалист по древнекитайской философии, сидящий в бойлерной, служит, по сути дела. социальной проекцией этого лингвистического механизма.

    Венедикт Ерофеев не только сочетает в своей поэме культурную изощренность с вызывающей грубостью. Он торит дорогу между двумя очагами сопротивления сквозь мертвые пласты изгаженной и оболганной лексики, разбивая их ударами иронии. Возьмем, например, нормальные русские слова “полностью” и “окончательно”, превратившиеся в 60-е годы в нерасчленимую и бессмысленную комбинацию звуков “полностьюиокончательно”, почему-то фиксировавшую меру исторической осушествленности самого передового общественного проекта. Своей шоковой терапией писатель разгоняет чары этого языкового гипноза: “А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно”. Следя в начале 70-х годов за плетением Веничкиных словес, читатели начинали робко надеяться, что традиция сказового слова жива в русской литературе. Сегодня мы знаем это совершенно точно.

    Несомненно, что книга эта останется не только литературным памятником недавно почившей эпохи. Сегодня перечитать “Москву — Петушки” значит радостно убедиться в возможности творческой свободы и непрерывности литературного процесса. Сочетание ироничности и трагичности, маргинальное™ и интеллектуальности в фигуре главного героя, связанного многими нитями со своим народом, делает произведение Венедикта Ерофеева едва ли не самым известным в современной литературе.

    Пригородный поезд дальнего следования («Москва-Петушки» В. Ерофеева)

    В истории русской литературы второй половины XX века Венедикту Ерофееву по праву принадлежит видное место. Он открыл новый язык, новую реальность, нового героя и новый слой в словесности брежневской эпохи. Поэма “Москва — Петушки” была написана в 1970-м и впервые опубликована в России в 1989 году, правда, в урезанном виде. До выхода в печать на родине книга, как водится, вышла за рубежом на всех мыслимых и некоторых немыслимых языках, а ее машинописные копии разошлись по отечеству в количествах, сопоставимых с нынешними печатными тиражами. В повести, или поэме, как назвал ее сам автор, обыграны едва ли не все условности и стереотипы советской прозы. Рассказчик и главный персонаж, Веничка-повествователь, выглядит старательным жизнеописателем, стремящимся быть верным действительности вплоть до мелких подробностей, непоправимо ушедших из нашего быта и придающих поэме характерный оттенок исторической экзотики.

    Атмосфера 1969 года отразилась в поэме отнюдь не только в предметном слое повествования. По словам Белинского, «поэзия всегда верна истории, потому что история есть почва поэзии», и, если нас интересуют общественные умонастроения после краха шестидесятнических иллюзий, «Москва — Петушки» окажется неоценимым источником. Следя за историей Веничкиных бедствий, трудно не почувствовать твердой убежденности автора в том, что господство несвободы и лжи есть непреложная данность, элементарная и неустранимая среда обитания, в которой человек обречен существовать в лучшем случае вплоть до смерти. Естественно, ключевыми при таком мироощущении становятся вопросы выживания и самосохранения, которые каждому приходится решать для себя самому. Показательно, что, по собственному признанию, Венедикт Ерофеев первоначально предназначал «Москву — Петушки» исключительно узкому кругу приятелей.

    Любопытной приметой интеллектуального климата тех лет стала популярность книги М. М. Развитая здесь концепция карнавального смеха, противостоящего авторитарной серьезности официальной культуры, пришлась по сердцу интеллигентному читателю, искавшему отдушину в монолите казенной догматики. Многие склонны сегодня полагать, что ученый сильно преувеличил оппозиционность карнавала, но именно это преувеличение и привлекало к нему поклонников. Как-то в интервью Венедикт Ерофеев назвал Рабле в числе своих литературных учителей.

    В конце 60-х годов эго мог быть только Рабле, прочитанный по-бахтински. И хотя отшумевшая мода искать карнавализацию где ни попадя успела уже породить скептицизм по отношению к любым разговорам на эту тему, все же очевидно, что, воздействие на «Москву — Петушки» некоторых идей Бахтина представляется несомненным. Своего рода современным заменителем карнавала оказывается в поэме алкоголь.

    Вырывая героя из всех социальных структур, водка бросает его в почти ирреальный, деформированный его пьяным сознанием «гротескный» мир подмосковной электрички, где царит карнавальная вольность, подчиняющая себе даже представителя власти контролера Семеныча. Раблезианские масштабы питейных подвигов персонажей, их дикие рассказы о «любви», почти ритуальное сквернословие и постоянное обыгрывание идеологических штампов создают на страницах поэмы стихию свободного и связанного с “неофициальной народной правдой” смеха, которую так выразительно описал Бахтин. В одном из телеинтервью Венедикт Ерофеев назвал «Москву —Петушки» «очень русской книгой» и в то же время затруднился указать на ее непосредственные источники в отечественной словесности. Тем не менее такие источники существуют, и в первую очередь это, конечно, «Путешествие» Радищева.

    И дело здесь не в чисто композиционном принципе членения повествования на главы, условно соответствующие проезжаемым отрезкам пути. Этот прием у обоих писателей восходит к «Сентиментальному путешествию» Л. Стерна. Первая из них — хрестоматийная строка «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лайя” — стих Тредиаковского, переделанный Радищевым и вынесенный им в эпиграф к «Путешествию из Петербурга в Москву.

    Образ радищевского «чудища» возникает уже в первых фразах «Москвы — Петушков» в рассказе Венички о некой фатальной закономерности его московских блужданий: «Все говорят “Кремль! Кремль! Ото всех я слышу про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало — и ни разу не видел Кремля”. Прекраснодушный Веничка полагает, что овладевшая им мистика алкоголя гарантирует его от столкновения с главным символом государственной мощи.

    Он, однако, жестоко заблуждается. Как понятно уже из заглавия книги, цель путешествия героя — Петушки, подмосковная станция, где его ждет возлюбленная. Это одновременно Эдем художественного пространства поэмы, «место, где не умолкают птицы ни днем, ни ночью; где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин». Но попасть туда Веничке не суждено — проспав спьяну нужную станцию, он, не зная того, возвращается в Москву, где в ночи спасаясь от гонящихся за ним убийц, случайно выбегает на Красную площадь и впервые в жизни видит Кремлевскую стену, чтобы через несколько минут принять мученическую смерть в темном парадном.

    Карнавальное, или алкогольное, преодоление действительности оказывается обманчивым. Не случайно в композиционном центре поэмы в Орехове-Зуеве описывается сон героя (вспомним «Спасскую Полесть» Радищева), в котором победоносная революция, овладевающая всеми винными магазинами района, погибает оттого, что на нее решительно никто не обращает ни малейшею внимания. Более всего личность повествователя «Москвы — Петушков» определяется его способностью к безграничному состраданию, жалостью «ко плоду всякого чрева». Странным образом эта книга, где создана чудовищно-гротескная картина спившейся страны, начисто лишена сатирического начала, более того, она сочетает в себе всесокрушающий юмор с глубокой настороженностью к смеху, по крайней мере, к смеху громкому и коллективному. Так, взрывы хохота, раздающиеся в вагоне после каждого из «рассказов о любви», заглушают косноязычный лепет живых человеческих душ, не способных от пьянства и тупости выразить себя в слове.

    Но даже дикий гогот толпы оказывается для автора предпочтительней радостного смеха ангелов. Эти небесные существа, с которыми весь день ведет беседу герой поэмы, жестоко издеваются над доверчивым Веничкой, ранним утром отправляя его на унижения в привокзальный ресторан за отсутствующим хересом, затем обещая встретить его на петушкинском перроне, куда ему не суждено добраться, и, наконец, ночью перед финалом весело заливаясь над жалким ужасом настигаемой жертвы. Неспособные к состраданию, чистые ангелы, смеющиеся над страдающим, грязным человеком, оказываются на поверку в своей невинности циническими демонами, напоминая герою поэмы некогда виденных им детей, потешавшихся над обрубком раздавленного поездом тела.

    И эти детские образы, возникающие на последней странице книги, отчетливей всего показывают глубочайший пессимизм писателя по отношению к природе человека. Такое умонастроение отнюдь не противоречит величайшей жалости к людям. Скорее наоборот. Для автора «Москвы — Петушков» вполне очевидна логическая и историческая связь между учениями, требующими от человека совершенства, и идеологией и практикой тоталитарных систем. «Я согласился бы жить на земле целую вечность, если прежде мне показали бы уголок, где не всегда есть место подвигу», — меланхолически замечает по этому поводу повествователь.

    Стратегия лжи в борьбе с человеком, вообще говоря, элементарна и эффективна. Пользуясь огромным количественным перевесом, ложь постоянным употреблением захватывает слово за словом, оставляя вне сферы своего влияния разве что обширную область вульгарного просторечия и элитарные зоны специальных отраслей знания. В трудную пору крайности эти иногда сближаются. Специалист по Древнекитайской философии, сидящий в бойлерной, служит, по сути дела. социальной проекцией этого лингвистического механизма.

    Венедикт Ерофеев не только сочетает в своей поэме культурную изощренность с вызывающей грубостью. Он торит дорогу между двумя очагами сопротивления сквозь мертвые пласты изгаженной и оболганной лексики, разбивая их ударами иронии. Возьмем, например, нормальные русские слова «полностью» и «окончательно», превратившиеся в 60-е годы в нерасчленимую и бессмысленную комбинацию звуков «полностьюиокончательно», почему-то фиксировавшую меру исторической осушествленности самого передового общественного проекта. Своей шоковой терапией писатель разгоняет чары этого языкового гипноза: «А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее целиком, но не полностью.

    А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно». Следя в начале 70-х годов за плетением Веничкиных словес, читатели начинали робко надеяться, что традиция сказового слова жива в русской литературе. Сегодня мы знаем это совершенно точно. Несомненно, что книга эта останется не только литературным памятником недавно почившей эпохи. Сегодня перечитать «Москву — Петушки» значит радостно убедиться в возможности творческой свободы и непрерывности литературного процесса.

    Пригородный поезд дальнего следования (по повести В. Ерофеева “Москва-Петушки”)

    В истории русской литературы второй половины XX века Венедикту Ерофееву по праву принадлежит видное место. Он открыл новый язык, новую реальность, нового героя и новый слой в словесности брежневской эпохи. Поэма “Москва – Петушки” была написана в 1970-м и впервые опубликована в России в 1989 году, правда, в урезанном виде. До выхода в печать на родине книга, как водится, вышла за рубежом на всех мыслимых и некоторых немыслимых языках, а ее машинописные копии разошлись по отечеству в количествах, сопоставимых с нынешними печатными тиражами.
    В повести, или поэме, как назвал ее сам автор, обыграны едва ли не все условности – и стереотипы советской прозы. Рассказчик и главный персонаж, Веничка-повествователь, выглядит старательным жизнеописателем, стремящимся быть верным действительности вплоть до мелких подробностей, непоправимо ушедших из нашего быта и придающих поэме характерный оттенок исторической экзотики.
    Атмосфера 1969 года отразилась в поэме отнюдь не только в предметном слое повествования. По словам Белинского, “поэзия всегда верна истории, потому что история есть почва поэзии”, и, если нас интересуют общественные умонастроения после краха шестидесятнических иллюзий, “Москва – Петушки” окажется неоценимым источником.
    Следя за историей Веничкиных бедствий, трудно не почувствовать твердой убежденности автора в том, что господство несвободы и лжи есть непреложная данность, элементарная и неустранимая среда обитания, в которой человек обречен существовать в лучшем случае вплоть до смерти. Естественно, ключевыми при таком мироощущении становятся вопросы выживания и самосохранения, которые каждому приходится решать для себя самому. Показательно, что, по собственному признанию, Венедикт Ерофеев первоначально предназначал “Москву – Петушки” исключительно узкому кругу приятелей.
    Любопытной приметой интеллектуального климата тех лет стала популярность книги М. М. Бахтина “Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса”. Развитая здесь концепция карнавального смеха, противостоящего авторитарной серьезности официальной культуры, пришлась по сердцу интеллигентному читателю, искавшему отдушину в монолите казенной догматики. Многие склонны сегодня полагать, что ученый сильно преувеличил оппозиционность карнавала, но именно это преувеличение и привлекало к нему поклонников.
    Как-то в интервью Венедикт Ерофеев назвал Рабле в числе своих литературных учителей. В конце 60-х годов эго мог быть только Рабле, прочитанный по-бахтински. И хотя отшумевшая мода искать карнавализацию где ни попадя успела уже породить скептицизм по отношению к любым разговорам на эту тему, все же очевидно, что, воздействие на “Москву – Петушки” некоторых идей Бахтина представляется несомненным.
    Своего рода современным заменителем карнавала оказывается в поэме алкоголь. Вырывая героя из всех социальных структур, водка бросает его в почти ирреальный, деформированный его пьяным сознанием “гротескный” мир подмосковной электрички, где царит карнавальная вольность, подчиняющая себе даже представителя власти контролера Семеныча. Раблезианские масштабы питейных подвигов персонажей, их дикие рассказы о “любви”, почти ритуальное сквернословие и постоянное обыгрывание идеологических штампов создают на страницах поэмы стихию свободного и связанного с “неофициальной народной правдой” смеха, которую так выразительно описал Бахтин.
    В одном из телеинтервью Венедикт Ерофеев назвал “Москву – Петушки” “очень русской книгой” и в то же время затруднился указать на ее непосредственные источники в отечественной словесности. Тем не менее такие источники существуют, и в первую очередь это, конечно, “Путешествие” Радищева. И дело здесь не в чисто композиционном принципе членения повествования на главы, условно соответствующие проезжаемым отрезкам пути. Этот прием у обоих писателей восходит к “Сентиментальному путешествию” Л. Стерна. Куда важнее то, что действие “Москвы – Петушков” разыгрывается в смысловом поле двух классических радищевских цитат.
    Первая из них – хрестоматийная строка “Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лайя” – стих Тредиаковского, переделанный Радищевым и вынесенный им в эпиграф к “Путешествию из Петербурга в Москву. Образ радищевского “чудища” возникает уже в первых фразах “Москвы – Петушков” в рассказе Венички о некой фатальной закономерности его московских блужданий: “Все говорят “Кремль! Кремль! Ото всех я слышу про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало – и ни разу не видел Кремля”. Прекраснодушный Веничка полагает, что овладевшая им мистика алкоголя гарантирует его от столкновения с главным символом государственной мощи. Он, однако, жестоко заблуждается.
    Как понятно уже из заглавия книги, цель путешествия героя – Петушки, подмосковная станция, где его ждет возлюбленная. Это одновременно Эдем художественного пространства поэмы, “место, где не умолкают пти цы ни днем, ни ночью; где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин”. Но попасть туда Веничке не суждено – проспав спьяну нужную станцию, он, не зная того, возвращается в Москву, где в ночи спасаясь от гонящихся за ним убийц, случайно выбегает на Красную площадь и впервые в жизни видит Кремлевскую стену, чтобы через несколько минут принять мученическую смерть в темном парадном.
    Карнавальное, или алкогольное, преодоление действительности оказывается обманчивым. Не случайно в композиционном центре поэмы в Орехове-Зуеве описывается сон героя (вспомним “Спасскую Полесть” Радищева), в котором победоносная революция, овладевающая всеми винными магазинами района, погибает оттого, что на нее решительно никто не обращает ни малейшею внимания.
    Не менее значима для ерофеевской поэмы и другая прославленная фраза из “Путешествия из Петербурга в Москву”: “Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвлена стала”. Более всего личность повествователя “Москвы – Петушков” определяется его способностью к безграничному состраданию, жалостью “ко плоду всякого чрева”. Странным образом эта книга, где создана чудовищно-гротескная картина спившейся страны, начисто лишена сатирического начала, более того, она сочетает в себе всесокрушающий юмор с глубокой настороженностью к смеху, по крайней мере, к смеху громкому и коллективному.
    Так, взрывы хохота, раздающиеся в вагоне после каждого из “рассказов о любви”, заглушают косноязычный лепет живых человеческих душ, не способных от пьянства и тупости выразить себя в слове. Но даже дикий гогот толпы оказывается для автора предпочтительней радостного смеха ангелов. Эти небесные существа, с которыми весь день ведет беседу герой поэмы, жестоко издеваются над доверчивым Венечкой, ранним утром отправляя его на унижения в привокзальный ресторан за отсутствующим хересом, затем обещая встретить его на петушкинском перроне, куда ему не суждено добраться, и, наконец, ночью перед финалом весело заливаясь над жалким ужасом настигаемой жертвы.
    Неспособные к состраданию, чистые ангелы, смеющиеся над страдающим, грязным человеком, оказываются на поверку в своей невинности циничными демонами, напоминая герою поэмы некогда виденных им детей, потешавшихся над обрубком раздавленного поездом тела. И эти детские образы, возникающие на последней странице книги, отчетливей всего показывают глубочайший пессимизм писателя по отношению к природе человека.
    Такое умонастроение отнюдь не противоречит величайшей жалости к людям. Скорее наоборот. Для автора “Москвы – Петушков” вполне очевидна логическая и историческая связь между учениями, требующими от человека совершенства, и идеологией и практикой тоталитарных систем. “Я согласился бы жить на земле целую вечность, если прежде мне показали бы уголок, где не всегда есть место подвигу”, – меланхолически замечает по этому поводу повествователь.
    Главным полем битвы, на котором подмосковный донкихот сражается со своим чудищем, становится в поэме язык. Стратегия лжи в борьбе с человеком, вообще говоря, элементарна и эффективна. Пользуясь огромным количественным перевесом, ложь постоянным употреблением захватывает слово за словом, оставляя вне сферы своего влияния разве что обширную область вульгарного просторечия и элитарные зоны специальных отраслей знания. В трудную пору крайности эти иногда сближаются. Специалист по
    древнекитайской философии, сидящий в бойлерной, служит, по сути дела. социальной проекцией этого лингвистического механизма.
    Венедикт Ерофеев не только сочетает в своей поэме культурную изощренность с вызывающей грубостью. Он торит дорогу между двумя очагами сопротивления сквозь мертвые пласты изгаженной и оболганной лексики, разбивая их ударами иронии. Возьмем, например, нормальные русские слова “полностью” и “окончательно”, превратившиеся в 60-е годы в нерасчленимую и бессмысленную комбинацию звуков “полностьюиокончательно”, почему-то фиксировавшую меру исторической осушествленности самого передового общественного проекта. Своей шоковой терапией писатель разгоняет чары этого языкового гипноза: “А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно”. Следя в начале 70-х годов за плетением Веничкиных словес, читатели начинали робко надеяться, что традиция сказового слова жива в русской литературе. Сегодня мы знаем это совершенно точно.
    Несомненно, что книга эта останется не только литературным памятником недавно почившей эпохи. Сегодня перечитать “Москву – Петушки” значит радостно убедиться в возможности творческой свободы и непрерывности литературного процесса. Сочетание ироничности и трагичности, маргинальное™ и интеллектуальности в фигуре главного героя, связанного многими нитями со своим народом, делает произведение Венедикта Ерофеева едва ли не самым известным в современной литературе.

    Читайте также:  Человек в тоталитарном государстве (по произведениям русских писателей 20 века): сочинение

    Сочинение по литературе на тему: Пригородный поезд дальнего следования (по повести В. Ерофеева “Москва-Петушки”)

    Другие сочинения:

    Пригородный поезд дальнего следования (“Москва-Петушки” В. Ерофеева) В истории русской литературы второй половины XX века Венедикту Ерофееву по праву принадлежит видное место. Он открыл новый язык, новую реальность, нового героя и новый слой в словесности брежневской эпохи. Поэма “Москва – Петушки” была написана в 1970-м и впервые Read More .

    Цитаты для сочинения по поэме Ерофеева “Москва Петушки” Когда мы говорим: произведение пришло или не пришло в школу, мы лукавим – само по себе оно прийти не может, его нужно привести, объяснить, каково его место в литературном процессе, как и когда его читать со школьниками, что выделить как Read More .

    Материалы для изучение поэмы В. Ерофеева “Москва – Петушки” Как и тема, реалии, так и способ повествования в поэме специфически национальные: это сказ. Классический сказ, как известно, создает образ рассказчика демократического, из низов, “это человек не литературный”, по словам Бахтина, “в большинстве случаев принадлежит к низшим социальным слоям, к Read More .

    Веничка (Москва-Петушки Ерофеев) Веничка Характеристика литературного героя ВЕНИЧКА – главный герой поэмы Венедикта Ерофеева “Москва – Петушки” (1969). В поэме описывается один день героя, ставший для него последним. В., запойный алкоголик, живет в Москве, а его возлюбленная – вокзальная проститутка – в подмосковных Read More .

    Венедикт Ерофеев “Москва – Петушки” Веничка Ерофеев едет из Москвы в подмосковный районный центр под названием Петушки. Там живет зазноба героя, восхитительная и неповторимая, к которой он ездит по пятницам, купив кулек конфет “Васильки” в качестве гостинца. Веничка Ерофеев уже начал свое странствие. Накануне он Read More .

    Краткое содержание Москва-Петушки Ерофеев Москва-Петушки Веничка Ерофеев едет из Москвы в подмосковный районный центр под названием Петушки. Там живет зазноба героя, восхитительная и неповторимая, к которой он ездит по пятницам, купив кулек конфет “Васильки” в качестве гостинца. Веничка Ерофеев уже начал свое странствие. Накануне Read More .

    Москва 20-х годов в повести Михаила Булгакова “Собачье сердце” Великий русский сатирик М. А. Булгаков создал в своих полуфантастических произведениях очень точный и реалистичный образ той действительности, которая возникла в России после революции. В романе “Дни Турбиных” и ранних рассказах мы видим человека, попавшего в водоворот революционных перемен, в Read More .

    Поезд современности Современный мир – это поезд, который несется по рельсам времени без остановок. Приходится на полном ходу запрыгивать в него – если, конечно, есть желание жить насыщенно и интересно. За окнами пролетающих мимо вагонов маячат мировые события, необыкновенные открытия, мода (ее Read More .

    Ссылка на основную публикацию
    ×
    ×