Чехов это Пушкин в прозе: сочинение

Чехов – это Пушкин в прозе

Скачать сочинение
Тип: Проблемно-тематический анализ произведения

«Чехов – великий писатель русской классики – принадлежит всем нам! И не только по тому, что его произведения давно переведены на многие языки народов мира, Чехов создал замечательные образы простых людей, которых можно найти всюду, в любой стране. Чехов любил людей, он мечтал о том времени, когда исчезнут мрак, невежество, пошлость и настанет счастливая жизнь. Прошло несколько лет, и мы видим, что дети и внуки вашей родины поняли Чехова, Это они построили у себя счастливую жизнь; они хотят, чтобы счастье и согласие воцарились на земле. Чествуя память Чехова, мы ещё глубже проникаемся твердой уверенностью в то, что культура и цивилизация будут расцветать на всей земле в обстановке мира, который мы построим». Изабелла Блюм 1954г. Бельгия

Что же больше всего привлекало читателей в творчестве Чехова? Прежде всего – ощущение необыкновенной правдивости изображаемого и своей сопричастности к этому. Современники Чехова увидели в его книгах себя, своих знакомых, жизнь своего города – такую знакомую, обыденную и в то же время страшную засасывающей пошлостью, сытностью, бездуховностью.
Все современные исследователи, характеризующие творческий метод писателя, обязательно упомянут, что его реализм «отточен» до символа. Эту особенность творчества Чехова – умение добиваться необычайной силы обобщения, не теряя бытовой силы достоверности, – почувствовали уже первые читатели.
Чехов в своих повестях и рассказах держался объективности повествования, не выявляя прямо авторского отношения к изображаемому. Его персонажей трудно было отнести к привычным категориям положительных или отрицательных героев. Все средства художественной выразительности были мобилизованы писателем для того, чтобы показать жизнь во всей сложности, и избегая назидательности, прямолинейности. При этом Чехов рассчитывал на читателей думающих, способных к самостоятельным наблюдениям и выводам. Многие из современников, верно, уловили и поняли его новаторскую смелость.
Книги Чехова были поистине «беспокойными», они будили совесть, заставляли пересматривать многие привычные представления, сопоставлять литературу с собственными жизненными наблюдениями, и многие читатели были благодарны художнику за это. Студент Н.А. Жиль, утверждал, что именно духовное общение с Чеховым «пробуждает лучшее, дремлющее в нас возможности, которые без этого общения обречены на бездействие»
Однако бывали случаи, когда приглушенность авторского голоса и сложность, объемность чеховских образов вызвали недоумение у читателей, и они требовали у автора объяснений.
Так реальной ситуацией, заставившей Чехова обратится к темам и идеям Толстого – моралиста и философа, выявление жизненных и литературных источников чеховских сюжетов, а также сопоставление редакций этих рассказов поможет уточнить наши представления о первом этапе творческих взаимоотношений двух художников слова.
Многие выводы Толстого о путях переустройства жизни были оценены в процессе тех лет как сугубо консервативные, общественно вредные и послужили основанием для ожесточенных нападок.
Прежде всего – мысль о том, что злу надо противиться не злом, а добром «непротивление злу насилием»; во – вторых, теория нравственного самоусовершенствования: отказ от материальной помощи просящему и проповедь милостыни духовной; в – третьих, призыв к опрощению; в – четвертых, отрицание современного научного и технического прогресса; в – пятых, признание как главной и основной обязанности за женщиной – материнства, а за мужчиной – физического труда.
Мысли Толстого о непротивлении злу силой были встречены критиками с иронией. Они не замечали, что для Толстого противиться злу добром – это идеал и как всякий идеал оно недостижимо, но к нему надо стремиться, чтобы не увеличивать насилие и зло на земле. Особенно резким нападкам подвергались суждения Толстого о женском труде, о том, что воспитать душу человека – главное призвание женщины.
Какова же была позиция Чехова в этой литературной полемики?
Рассказ Чехова «Сестра», явно полемичен. Образ героя рассказа – критика Лядовского, вызывает ряд ассоциаций с фигурами Скабичевского, Михайловского.
Лядовский «вел в газете еженедельный критический фельетон». « Борьба за правду и право – вот девиз человека, выступившего на общественную арену»; « Неужели думают добиться истины, не говорим уже правду, устранив вдохновение, воодушевление высшими идеалами человечества!».
Тон и смысл этих статей, их пафос, общие, избитые фразы проступают в фельетонах и речах чеховского героя. « Это « пишущий », к которому очень идет, когда он говорит: « Нас немного! » или: «Душно живется, враг сильнее нас, но что за жизнь без борьбы? Вперед! ».
Вера Семеновна думает, что причина нерешенности вопроса о непротивлении – в робости человеческого мышления: «Мне кажется, – говорит она, – что современная мысль засела на одном месте и слишком приурочила себя к оседлости. Она вяла, робка, боится широкого, гигантского полета, как мы с тобой боимся взобраться на высокую гору ».
Читатели пытаются определить эту особенность чеховских героев чуждых романтической идеализации и обличительной прямолинейности, в герое «отразился ненормальный и нравственно – искалеченный век», но автор «умело заставляет» полюбить его; героиня много и хорошо работает, но суха и педантична; «жутко» и «жалко» «бедного, одинокого, черствого душой человека» – сочетание, казалось бы, несовместимого.

Приведенные сопоставления чеховского текста и русской периодики 1886 г. убеждают, что «Сестра» – злободневный, полемический рассказ. Цель его – защита «Толстого – человека», что вовсе не означает солидарности с его учением.
Вера Семеновна говорила брату, что такие вопросы, как непротивление, решились бы сами собой, если бы мыслящие люди « не были узкими, предубежденными рутинерами. … Естественные науки могут дать тебе ключ к разгадке! Из них ты узнаешь, например, что инстинкт самосохранения, без которого невозможна органическая жизнь, не мирится с непротивлением злу, как огонь с водой. ».
Спор сестры с братом – это преломленное отражение споров критиков с Толстым. Родство спорящих – в непонимании предмета спора.
Следующий рассказ Чехова на тему о непротивлении злу – «Встреча », по сюжету напоминает легенду Толстого « Крестник », где праведник побеждает разбойника жалостью и любовью.
У Чехова эпиграф настраивает на отрицание того, что может пробудиться что – то человеческое в воре Кузьме; « . . . нос и уши поражали своей мелкостью, глаза не мигали, глядели неподвижно в одну точку, как у дурочка или удивительного, и . . . вся голова казалась сплюснутой с боков, так что затылочная часть черепа правильным полукругом сильно выдавалась назад ».
После кратковременного испуга вор Кузьма, которого не наказывает обворованный им Ефрем, ведет себя по – прежнему: лжет, хвастает и т. п.

Между тем, так называемые « бесфинальные» завершение повестей, рассказов, пьес Чехова 90 – 900- х годов были также своеобразным способом стимулировать активность читателя – автор не давал готовых решений, а заставлял его вместе с героем духовно прозреть и прийти к мысли о необходимости « перевернуть» свою жизнь.
Еще 1890 г. Чехов, отвечая на упрек в «объективности», писал: «Конечно, было бы приятно сосчитать художество с проповедью, но для меня это чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники». За последующие десятилетие изменилось в чем – то мировоззрение писателя, совершенствовалась «техника », но он до конца остался верен принципам своего сдержанного, внешне объективного тона, находя различные формы выявления авторского отношения , роль детали, внутренняя ирония и т. д. не прибегая нигде к проповеди, прямому обращению с ней к читателю.
Чехов, до конца остался в рамках строгого реалистической объективной манеры, не отошел от задачи – показывать жизнь Ии человека такими, каковы они есть в действительности. Он не принимал романтического пафоса и романтизацию действительности у писателей – народников.
И в то же время Чехов в самые последние годы своей жизни ощущал потребность « поймать… бодрые настроения», охватывающей широкие круги русского общества в начале 900 –х годов, ввести в свое творчество новые образы и картины.
Может быть, никогда так остро не ощущается трагедия безвременной ранней смерти Чехова, как при чтении адресованных ему писем читателей, когда особенно понимаешь, что из жизни ушел, накануне нового этапа своего творчества, большой и нужной людям художник.

4465 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Чехов А.П. / Разное / Чехов – это Пушкин в прозе

Смотрите также по разным произведениям Чехова:

Чехов – как Пушкин в прозе

Должно быть всё прекрасно в человеке:
Душа и тело, мысли, и дела…

Все утверждали: истина навеки!

Но убеждений тех пора давно прошла,
Ведь в нашем современном мире
Слова мирские канули в лета,
Их быстро и искусно заменили
Слова измена, ложь, и клевета.

Об исцеленье душ не может быть и речи,
Но исцелятся, может (верю!), те,
В которых всё прекрасно: мысли, речи –
Так говорил Антон Чехов.

Зажглась, как тысячи свечей, заря.
Глава семейства Богу помолился –
Антоша Чехов – третий сын родился.
Красив, здоров, и вес богатыря!

Он стал писателем, пленившим мир,
Таких, как Чехов, мало на планете,
О нем в ходу легенды и сонеты,
Он – гордость таганрожцев, и кумир.

В доме купца, торговавшего чаем и хлебом,
У малых окошек, глядящих в завьюженный сад,
Родился младенец, крещенный морозом и снегом,
Чья жизнь начиналась с отцовских долгов, и заплат.

Запахнет чаем в лавке Чеховых,
Ступенька скрипнет под ногой,
Прошелестит листвой ореховой
Былое время за спиной.

В прихожей вешалка качнется,
Пальто отцово принимая,
Закатными лучами солнца
Намокший зонтик освещая.

Не будет пустоты музейной,
Ее заполнят разговоры
О том, что на дворах осенних
Уже зима завьюжит скоро,
И значит, семьям в Таганроге
Сидеть в метель у самовара,
Молясь купеческому Богу
В клубах дымящегося пара,
И есть блины, икру, маслины,
И конус сахарной головки
Воображать снегов вершиной
Под новогодние обновки.

Беспечность детства ощущая,
Как вкус варенья из клубники,
Ещё себя не представляя
Антоном Чеховым – великим.

Великий русский писатель
Антон Павлович Чехов родился
В 1860 году В Таганроге, небольшом
Южном городе на берегу Азовского моря.
Таганрог – это всё же Россия,
Хоть не густо там русских людей…

Море… солнце… купцы городские…
Шумный порт… паруса кораблей…
Сахалин – это тоже Россия:
Ссыльно-каторжных злая юдоль.

Беспросветны там муки людские,
Безысходны страданья и боль!

Антон Павлович – тоже Россия:
Улыбка её, и слеза…
Увлажнялись и самые злые
От его сочинений глаза!

Он любил всех, живущих в России:
Даже злобных, бесчестных, тупых…
Будь они сколь угодно плохие,
Но не топчет – жалеет он их!

У него нет героев, злодеев –
Все лишь жертвы неправды земной:
И прощая, любя и жалея,
Как бы просит: жалейте со мной!

Будто совесть больная стучится
К нам в сердца со страниц его книг…
И живою водою струится
Слов его драгоценный родник.

Есть домик белых у синих вод
В том доме Чехов жил давно.

Любой прохожий вам покажет
Тот белый дом у синих вод.

Дощечка медная расскажет
О том, что Чехов тут живет.

Капель срывается с карнизов,
Звенит за окнами весна.

Меж двух зеленых кипарисов
Даль черноморская видна.

Пронизан дом теплом и светом.
Вещей ненужных в доме нет.

Стол, книжный шкаф, диван –
Всё это и составляет кабинет.

Вот левитановской рукою
Давно написанный этюд.

Жила березка под Окою,
Теперь живет березка тут.

Рахманинов играл здесь Грига,
Шаляпин пел друзьям не раз…

Вот недочитанная книга…

Вот недописанный рассказ…

Седое море пенной чашей
Кипит в порыве молодом,
И музыкою отзвучавшей
Наполнен этот милый дом.

По узенькому переулку,
Еще вчера наметив путь,
Ушел он к морю на прогулку
И задержался где-нибудь.

Он вышел в застёгнутом черном
Пальто и в черной шляпе,
С привычной тростью.

С порога его не окликнул никто,
Собаки простились с ним просто.

Над Ялтой весна голубая плыла,
Тем воздухом не надышаться!

Но траурной эта фигура была –
Отшельника или скитальца?

Давно он в далекий отправился путь
К высшей Правде, Добру и Порядку.

С дороги такой не сойти, не свернуть…
Россия с ним шла без оглядки.

Он души людские легко постигал,
Но знал и сомнений напасти,
И Черный Монах незаметно бывал
Его собеседником часто.

И прожил недолго Чехов, и жил нелегко,
Немногим себе доверяя,
Но факел искусства пронес высоко,
Сквозь пошлости жизни шагая.

В девятнадцать лет Чехов переехал
Из Таганрога В Москву и поступил на
Медицинский факультет Московского
Университета.

И знали Чехова Антона мы, как доктора
В пенсне, который лечит людские души
Произведениями своими.

Вежливый доктор в старинном пенсне
И с бородкой.

Вежливый доктор с улыбкой застенчиво-
Кроткой, как мне ни странно и как ни
Печально, увы, старый мой доктор, я старше
Сегодня, чем вы.

Грустная старая лампа в окне мезонина,
Чай на веранде, вечерних теней мешанина.

Белые бабочки вьются над желтым огнем,
Дом заколочен, и все позабыли о нем.

Пахнет грозою, в погоде видна перемена.

Это ружье еще выстрелит – о, непременно!

Съедутся гости – покинутый дом оживет.

Маятник медный качнется, струна запоет…

Дышит в саду запустелом прохлада,
Мы старомодны, как запах вишневого сада.

Сад тот Россией был Чеховским назван
И сохранить его каждый обязан!

Вежливый доктор в старинном пенсне
И с бородкой.

Вежливый доктор с улыбкой застенчиво-
Кроткой.

Как мне ни странно и как ни печально,
Увы, старый мой доктор, я старше сегодня,
Чем вы.

Я стою перед старым портретом,
Озаренный таинственным светом
Предвечерней, усталой тиши,
Перед взглядом спокойным, молчащим,
Слышу голос, с тоской говорящий
О страданиях русской души.

Я стою перед старым портретом,
Озарённый мечтательным светом
Уходящих вечерних лучей.

Вдруг повеяло свежей прохладой,
Ароматом Вишневого Сада
И степных многозвездных ночей.

Я стою перед старым портретом,
Озарённый тускнеющим светом.

Серых будней томителен круг…
Но, мне кажется, чехов улыбкой
Хочет сгладить их боль и ошибку,
Точно верный, испытанный друг.

Читайте также:  Мера духовной ценности человека в рассказах Чехова: сочинение

Я стою перед старым портретом,
Озарённый таинственным светом,
Здесь повеяло Чайки крыло…

Сквозь печаль невеселого смеха
Мне кивает приветливо Чехов,
Улыбаясь тому, что ушло.

Его я часто вспоминаю.

Вот и теперь передо мной
Стоит он, точно как живой,
Таким, каким его я так люблю, и знаю:
Сухие, тонкие черты,
Волос седеющие пряди,
И эта грусть в глубоком взгляде,
Сосредоточенном, и полном доброты.

Больной и бесконечно милый,
Он был похож на первоцвет,
Сквозь снег пробившийся на свет.

Любой прохожий вам покажет
Тот белый дом у синих вод.

Дощечка медная расскажет
О том, что Чехов тут живет.

Капель срывается с карнизов,
Звенит за окнами весна.

Меж двух зеленых кипарисов
Даль черноморская видна.

Пронизан дом теплом и светом.

Вещей ненужных в доме нет.

Стол, книжный шкаф, диван – всё это
И составляет кабинет.

Вот левитановской рукою
Давно написанный этюд.

Жила березка под Окою,
Теперь живет березка тут.

Рахманинов играл здесь Грига,
Шаляпин пел друзьям не раз…

Вот недочитанная книга…

Вот недописанный рассказ…

Седое море пенной чашей
Кипит в порыве молодом,
И музыкою отзвучавшей
Наполнен этот милый дом.

По узенькому переулку,
Еще вчера наметив путь,
Ушел он к морю на прогулку
И задержался где-нибудь.

Как хорошо вот так собраться
В старинный дом
И говорить о человеке,
Который близко нам знаком.

Уж потому, что здесь родился,
Учился, юношею стал,
Хоть взгляд, почти уже привычно
Скользит по памятным местам.

Но вот какая-то невзгода
И на душе нехорошо,
Вы томик Чехова берете,
И с ним приходит волшебство.

Кусочек жизни посторонней.
Что ни рассказ – как в капле мир:
И легкий смех, и юмор тонкий,
И тихий вздох… Каким он был?

Всё земное не миновало стороной.

Сам вырвался из плена рабства,
Но, правда, дорогой ценой.

На суд потомков (самый строгий
И нелицеприятный суд)
Оставил он свои раздумья
И, подвигу подобный, труд.

И приговор суда известен,
И ничего не сделать тут –
Одни становятся историей,
Другие в забытье уйдут.
Как хорошо вот, так собраться
Хоть на странице.

И говорить о человеке,
Который близко нам знаком!

О Чехове можно рассказывать в стихах,
А можно в прозе.

Но Вы почувствовали уже, что Чехов был
Мужественный и до конца честный человек,
Удивительно скромный, и мягкий в обращении
С людьми.

Он был умным, веселым и добрым в жизни.

Таким предстает он перед нами в своих повестях
И рассказах.

Не стану я описывать сюжеты книг, которые
Написал нам Чехов.

Я предлагаю книги его взять в руки и самим
Их прочитать.

И вот, чтоб долго не искали, что написал
Великий Русский наш писатель, я Вам представлю
Полный список его книг:

Агафья;
Анна на шее;
Анюта;
Ариадна;
Архиерей;
Бабы;
Барыня;
Беглец;
Беда ;
Беда ;
Беззащитное существо;
Белолобый;
Беседа пьяного с трезвым чёртом;
Брак по расчету (Роман в 2-х частях);
Брожение умов (Из летописи одного города);
В вагоне;
В овраге;
В потемках;
В ссылке;
Ванька;
Ведьма;
Верочка;
Винт;
Вишневый сад, Комедия в 4-х действиях:
Водевиль;
Восклицательный знак (Святочный рассказ);
Враги;
Встреча весны (Рассуждение);
Выигрышный билет;
Горе;
Грешник из Толедо (Перевод с испанского);
Гриша;
Дама с собачкой;
Дачники;
Два скандала;
Двадцать девятое июня
(Рассказ охотника, никогда в цель не попадающего);
Детвора;
Добрый знакомый;
Дом с мезонином (Рассказ художника);
Дома;
Дополнительные вопросы;
Дорогая собака;
Дорогие уроки;
Дочь Альбиона;
Драма ;
Драма ;
Драма на охоте – Истинное происшествие;
Душечка;
Дуэль;
Дядя Ваня –
Сцены из деревенской жизни в четырех действиях;
Егерь;
Жалобная книга;
Жена;
Жены артистов (Перевод. с португальского);
Живой товар;
Жизнь в вопросах и восклицаниях;
Жизнь прекрасна!
(Покушающимся на самоубийство);
За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь;
За яблочки;
Забыл!!;
Загадочная натура;
Задача;
Задачи сумасшедшего математика;
Зеленая коса (Маленький роман);
Зиночка;
Злой мальчик;
Злоумышленник;
И то и се (Письма и телеграммы);
И то и се Поэзия и проза;
Иванов -Драма в четырех действиях;
Идиллия — увы и ах!;
Из записной книжки старого педагога;
Ионыч;
Исповедь, или Оля, Женя, Зоя (Письмо);
История одного торгового предприятия;
Календарь «Будильника» на 1882 год.
Март—апрель;
Каникулярные работы институтки Наденьки N;
Канитель;
Каштанка;
Комические рекламы и объявления-
(Сообщил Антоша Чехонте);
Контора объявлений Антоши Ч.;
Корреспондент;
Кот;
Который из трех? –
(Старая, но вечно новая история);
Крыжовник;
Кухарка женится;
Летающие острова – Соч. Жюля Верна;
Леший – Комедия в 4-х действиях;
Лошадиная фамилия;
Мальчики;
Маска;
Медведь – Шутка в одном действии;
Мелюзга;
Месть;
Мой юбилей;
Моя жизнь – Рассказ провинциала;
Мужики;
На большой дороге –
Драматический этюд в одном действии;
На волчьей садке;
На гвозде;
На мельнице;
На охоте;
На пути;
Налим;
Нарвался;
Не в духе;
Невеста;
Ненастье;
Ненужная победа (Рассказ);
Неудачный визит;
Нищий;
Ночь перед судом;
О вреде табака –
Сцена-монолог в одном действии;
О женщины, женщины. ;
О любви;
Огни;
Он и она;
Орден;
Отрывок;
Палата № 6;
Папаша;
Пари;
Перед свадьбой;
Пережитое (Психологический этюд);
Переполох;
Пересолил;
Петров день;
Письмо к ученому соседу;
По-американски;
Попрыгунья;
После театра;
Предложение –
Шутка в одном действии;
Припадок;
Пропащее дело
(Водевильное происшествие);
Радость;
Размазня;
Рассказ неизвестного человека;
Репетитор;
Речь и ремешок;
Розовый чулок;
Роман адвоката (Протокол);
Роман с контрабасом;
Рыбья любовь;
Салон де варьете;
Свадьба;
Свадьба – Сцена в одном действии;
«Свидание хотя и состоялось, но. »;
Свирель;
Святою ночью;
Сельские эскулапы;
Сирена;
Скверная история –
Нечто романообразно;
Скрипка Ротшильда;
Скучная история –
(Из записок старого человека);
Случай из практики;
Смерть чиновника;
Событие;
Соседи;
Спать хочется;
Справка;
Степь;
Страх (Рассказ моего приятеля);
Студент;
Суд;
Супруга;
Счастье;
Съезд естествоиспытателей в Филадельфии-
(Статья научного содержания);
Татьяна Репина -Драма в 1 действии;
Темпераменты –
(По последним выводам науки);
Толстый и тонкий;
Тоска;
Трагик поневоле – Шутка в одном действии;
Три года;
Три сестры – Драма в четырех действиях;
Тряпка (Сценка);
Тысяча одна страсть или страшная ночь –
(Роман в одной части с эпилогом);
Унтер Пришибеев;
Устрицы;
Учитель;
Учитель словесности;
Философские определения жизни;
Хамелеон;
Хирургия;
Хористка;
Хорошие люди;
Цветы запоздалые;
Чайка – Комедия в четырех действиях;
Человек в футляре;
Черный монах;
Что чаще всего встречается в романах, повестях и т.п.?;
Шуточка;
Экзамен (Из беседы двух очень умных людей);
Экзамен на чин;
Юбилей – Шутка в одном действии;
Ярмарка.

Статья “Чехов – это Пушкин в прозе”

Сравнительный анализ своеобразия творчества Пушкина и Чехова

Статья на тему:

«А.П.Чехов – это Пушкин в прозе» (Л.Н. Толстой)

Работу выполнила:

Соколова Т.А.,

учитель русского языка и литературы

МОУ Лесная СОШ

Адрес школы и контактный телефон:

Тверская область, Лесной район, с.Лесное,

ул. Дзержинского, д.20а

(8-48-271) 2-14-17

Домашний адрес и контактный телефон:

Тверская область, Лесной район, с.Лесное,

переулок Спортивный, д.5, кв.

28-920-161-59-5

…чувства добрые я лирой пробуждал…

Моё святое святых – это человеческое тело,

здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и

абсолютнейшая свобода – свобода от силы и лжи.

Пушкин и Чехов… Поэт, который «чувства добрые лирой пробуждал» и писатель, воскликнувший: «Какое наслаждение уважать людей!» Гуманизм – вот основа их творчества… А ещё… – невероятно трепетное и бережное отношение к слову, талант истинных художников, заставляющих нашу душу «трудиться и день и ночь, и день и ночь…»

Эпоха «безвременья» 80-х годов 19 века… Но эти годы дали миру Плеханова, Менделеева, Сурикова и Репина, Чайковского и Римского-Корсакова… В эти же годы выступил и Чехов, чтобы художественным словом сказать своим современникам: в любых условиях человек должен остаться человеком! Более того: величие человеческой души или, наоборот, её уничижение не зависит ни от каких обстоятельств. Каким ты станешь: зависимым или независимым, презренным или достойным, обывателем или гражданином – ЧЕЛОВЕК ОПРЕДЕЛЯЕТ САМ!

И Пушкин, борясь за ЧЕЛОВЕКА, часто ощущал настоятельную внутреннюю необходимость выступить в качестве грозного сатирика, обличающего мрачную действительность самодержавно-крепостнического государства, убивающего в человеке всё человеческое: «Куда не досягает меч законов, туда достаёт бич сатиры». Поэт сурово осуждает те явления жизни, которые оскорбляют его гражданское и нравственное достоинство:

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны;

Мы сердцем хладные скопцы,

Клеветники, рабы, глупцы;

Гнездятся клубом в нас пороки…

Рабы… Глупцы… Рабская психология человека… Юный Антоша Чехонте в коротеньких рассказах («Умею кратко говорить о длинных вещах»), разоблачая рабскую психологию чиновника царской России, идёт значительно глубже: поднимает проблему ценности каждой человеческой личности, проблему человеческого достоинства. Именно поэтому изучение в школе произведений Пушкина и Чехова предполагает развитие духовной и эмоционально-эстетической культуры учащихся. И Пушкин, и Чехов помогают нам «прекрасным образом воспитать в себе ЧЕЛОВЕКА».

Изучая Чехова, дети должны знать (а это задача учителя!) о личности писателя – благороднейшего и достойнейшего человека. Мы убеждаем детей, что проблема ЧЕЛОВЕКА, человеческого достоинства занимает главное место в жизни и творчестве писателя, врача, замечательного ЧЕЛОВЕКА. Необходимо на уроке прочитать слова И.А. Бунина, в последние годы жизни работавшего над книгой о Чехове: «Случалось, что собирались у него люди самых различных рангов: со всеми он был одинаков, никому не оказывал предпочтения, никого не заставлял страдать от самолюбия, чувствовать себя забытым, лишним…»

Литературным творчеством в 80-е годы 19 века Чехов занимался в свободное от занятий в университете время. И сам жанр рассказа был выбран как наиболее посильный, легко и быстро оплачиваемый в журналах. Но относясь к своей работе добросовестно, с душой и любовью к делу, сам того не желая, Чехов вырос в МАСТЕРА короткого рассказа, который ставит такие же серьёзные проблемы, что и роман.

Разнообразна тематика ранних рассказов Чехова. Это:

крестьянство и городская беднота

жизнь поместного дворянства

Но о чём бы ни писал Чехов, его взгляд обращён к ЧЕЛОВЕКУ.

Велики и проблемы, которые поднимает писатель в коротких рассказах:

пошлость и ничтожество человеческого существования

бездуховность и скудость ума

человеческая лень и головотяпство

чинопочитание и раболепие

страх и малодушие в любви…

А главные идеи его рассказов таковы:

Человек, живи достойно, без унижения!

Будь чистым, честным, высоконравственным!

Добросовестно трудись на своём месте!

Не продавай любовь!

Человек! Береги в себе ЧЕЛОВЕКА!

Рассказы Чехова, на мой взгляд, – это кладезь доброты, человеколюбия, сострадания, милосердия…

«Толстый и тонкий»… Действительно, многое вызывает смех в этом произведении… Но становится почему-то грустно и больно, больно за человека, безо всякого принуждения обрекшего себя на унижение, на добровольное холопство… Так и слышатся горькие и строгие слова Чехова, сказанные им брату Михаилу: «…Не нравится мне одно: зачем ты величаешь особу свою «ничтожным и незаметным братишкой». Ничтожество своё сознавай, знаешь где? Перед Богом, пожалуй, перед умом, красотой, природой, но не перед людьми. Среди людей нужно сознавать своё достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек? Ну и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не ничтожество».

Сюжет рассказа чрезвычайно прост (эту особенность мы наблюдаем и у Пушкина в романе «Евгений Онегин»!). На железнодорожном вокзале совершенно неожиданно встречаются два школьных товарища, не видевшиеся долгие годы. Нашим ученикам понятна такая ситуация: радость встречи, восторг, приятные, светлые и весёлые воспоминания детства переполняют обоих: «Приятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, полные слёз». И вдруг в мгновение ока происходит жуткая метаморфоза. Восторженная, искренняя, светлая радость встречи давних друзей сменяется такой гаденькой подобострастностью, угодливостью, самоуничижением одного и презрительно-брезгливой отчуждённостью другого. Будто невидимая граница разделила друзей, расставив их по разным ступеням лестницы жизни.

И вспоминаешь сразу Пушкина: лицейская дружба однокашников прошла проверку и временем, и политикой, и системой, и социальным неравенством.

Это любовь бывает невзаимной, а дружба – только взаимной, иначе – это не дружба!

И в рассказе Чехова исчезают два человека, связанные давними узами школьной дружбы. Появляются два чиновника, занимающие далеко не равные места в обществе: один за эти годы дослужился до чина тайного советника(здесь, конечно, потребуется лаконичный исторический комментарий, например, заранее подготовленного ученика: в царской России тайный советник – это гражданский чин III класса; лица, имевшие этот чин, занимали высшие государственные должности(товарища министра и пр.); другой же остался внизу иерархической чиновничьей лестницы, он всего лишь коллежский асессор. Вот здесь и заключается смысл рассказа, здесь звучит скорбная печаль и боль писателя за человека, здесь душу и читателя заставляет «трудиться» Чехов… Как же ты, ЧЕЛОВЕК, лишился умения уважать себя, ценить своё человеческое достоинство независимо ни от чего?!

О ЧЕЛОВЕКЕ всегда думал и Пушкин… Приходит на ум стихотворение «Когда за городом, задумчив, я брожу…» Ещё при жизни думай, ЧЕЛОВЕК, как ты живешь, во имя чего ты живёшь, чтобы не было поздно… Иначе никто о тебе не вспомнит… «Могилы склизкие» только останутся, «злое уныние» посетителей кладбища:

Хоть плюнуть да бежать…

И сразу вспоминаю своеобразный «кодекс чести» в записных книжках Чехова: «Счастье и радость жизни не в деньгах и не в богатстве, а в правде» или «За дверью счастливого человека должен стоять кто-нибудь с молоточком, постоянно стучать и напоминать, что есть несчастные…» Удивительно замечено!

Да, «Чехов – это Пушкин в прозе»! Оба гения честны и открыты перед читателем, просты и доступны, притягательны и поучительны. Они вне времени! Человеческое достоинство и человеческая душа – вот предмет их трепетного, талантливого изображения. Своими произведениями они создали нам «кодекс чести». Разве это может не волновать читателя – ЧЕЛОВЕКА?!

Список используемой литературы

Галкина-Федорук Е.М. О языке Чехова// Русский язык в школе.1998. №1

Ганженко М.Б. «Какое наслаждение уважать людей!» //Литература в школе. 2005. №1

Читайте также:  Идейное содержание пьесы «Вишневый сад»: сочинение

Голубков В.В. Мастерство Чехова. М., 1958

Потанина Л.А. Литературная гостиная. Уроки Чехова//Литература в школе. 1995. №2

Фогельсон И.А. Литература учит:10 кл.: Книга для учащихся. М.:Просвещение.1990.

Фридман Н.В. Пушкин-сатирик.//Сборник. На Верхневолжье.2004.

“Чехов это Пушкин в прозе” Текст научной статьи по специальности « Языкознание и литературоведение»

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — Разумова Н. Е.

Текст научной работы на тему «”Чехов это Пушкин в прозе”»

«ЧЕХОВ – ЭТО ПУШКИН В ПРОЗЕ»

Вынесенные в заголовок слова Л. Толстого могли бы стать эпиграфом к кандидатской диссертации Марии Владимировны Литовченко «Пушкинская традиция в прозе А.П. Чехова», написанной в Кемеровском госуниверситете под руководством доктора филологических наук, профессора Л. А. Хо -данен и защищенной в совете филологического факультета ТГУ

Тема диссертации, с одной стороны, абсолютно закономерна, поскольку ею объединены два имени, прочно связанные в русском культурном сознании. С другой стороны, связи эти, уже неоднократно отмечавшиеся и изучавшиеся, столь обширны, что намерение обратиться к ним еще раз, и к тому же в столь всеобъемлющем исследовательском аспекте, представляется несколько рискованным. Однако работа М. В. Литовченко доказывает не только его принципиальную осуществимость, но и продуктивность. Правомерность сопоставления Пушкина и Чехова не нуждается в пространных обоснованиях уже потому, что их творчество располагается у обеих границ классического периода русской литературы, открывая и завершая его; кроме того, специфическая «литературность» Чехова, хорошо сознававшего свое историческое место, делает особенно плодотворным изучение разнообразных ретроспектив его отношений с русской культурой. Однако отношениям с Пушкиным здесь принадлежит исключительная роль, свидетельством чему может служить хотя бы тот факт, что только они удостоились особого монографического выпуска в серии «Чеховиана» («Чехов и Пушкин», М., 1998).

Актуальность исследования М.В. Литовченко определяется, на наш взгляд, целым рядом факторов, и в первую очередь потребностью системно и целостно осветить очевидную, активно изучаемую, но до сих пор не вышедшую из состояния дискретности чеховедческую проблему. Несмотря на многочисленные находки и содержательные параллели как между отдельными произведениями, так и между двумя творческими личностями, она остается скорее намеченной, чем решенной. Поэтому широкая, «панорамная» постановка вопроса, обозначенная темой диссертации, представляется вполне оправданной.

Изучение творчества классиков «первой величины» неизбежно требует рассматривать в качестве предмета исследования не только творчество самих писателей, но и огромный пласт материала критики и литературоведения. В данном случае перед М.В. Литовченко оказалось безбрежное море пушкиноведения, традиционно составлявшего элитарную и в то же время чрезвычайно населенную область в отечественном литературоведении, и едва ли не столь же изобильное чеховедение. Диссертантка подошла к своей задаче с полной ответственностью, о чем свидетельствует не только исключительно обширный список использованной литературы, но и добротный, основательный научный материал, которым она свободно, уместно и очень корректно оперирует по ходу своего исследования. При этом М. В. Литовченко очень экономно цитирует своих многочисленных предшественников, оптимально выбирая, где ей будет достаточно опереться на уже имеющиеся наработки, а в чем необходимо произвести собственный анализ. В качестве специфической, может быть, даже уникальной особенности данной диссертации отметим исключительно позитивный характер обращения к имеющимся исследованиям: М.В. Литовченко не вступает в полемику, не оспаривает то или иное высказывание, а обозначает свои предпочтения самим фактом обращения к той или иной работе. Это не только соответствует духу той художественной «объективности», которая присуща как Пушкину, так и Чехову, но и позволяет аккумулировать энергию на главном направлении исследования.

Обзор истории вопроса, представленный во Введении, выстраивает позиции чеховедов в логичный ряд постановок и корректировок рассматриваемого вопроса, демонстрируя, как постепенно кристаллизовались проблематика и основные аспекты данной диссертации. Таким образом, безусловно положительной ее стороной становится основательная отрефлектированность исследовательских задач.

Другой сильной стороной работы является прочность теоретической базы. Во Введении четко представлены современные методологические принципы сравнительного литературоведения, инструмента-

Вестник ТГПУ. 2007. Выпуск 8 (71). Серия: ГУМАНИТАРНЫЕ НАУКИ (ФИЛОЛОГИЯ)

рий которого используется при анализе чеховской рецепции Пушкина. Отметим, что этот обзор не остается автономным теоретическим разделом Введения, а сориентирован на соответствующий материал и содержательно проиллюстрирован примерами, хорошо «работающими» на дальнейшее исследование.

Весьма удачной идеей представляется размещение во Введении специального раздела «Пушкин в контексте чеховской эпохи». Здесь достаточно лаконично и целенаправленно охарактеризованы не только основные события «пушкинианы» конца XIX в. (включая и научную пушкинистику, что вполне соответствует научным основам мировоззрения Чехова), но и новые тенденции в осмыслении творчества и личности великого поэта. Этот раздел позволяет определить грани интереса Чехова к Пушкину и, в плане организации данного исследования, выявить круг пушкинских произведений, на которые будет сделан главный упор при сопоставительном анализе. Недостатком данного раздела представляется не вполне четкая артикули-рованность различий между двумя подходами к Пушкину, «на пересечении» которых рассматривается чеховская позиция: эта неясность сохраняется и в п. 2 «Положений, выносимых на защиту», где «эстетическая оценка» указывается как доминирующий признак нового подхода, что противоречит наличию давней традиции, идущей еще от пушкинской эпохи и явственно оформившейся в «эстетической» критике 1850-60-х гг.

Глава 1 посвящена чеховской творческой рецепции романа «Евгений Онегин», что представляется совершенно обоснованным. Именно «Евгений Онегин» знаменует собой исток и модель русской классической литературы, своего рода метапроизведение, разноуровневые элементы которого закономерно в первую очередь оказываются в поле зрения исследователя и достаточно убедительно обнаруживаются в ряде произведений Чехова. Особенно содержателен здесь анализ «Рассказа неизвестного человека», который традиционно рассматривается чеховедами преимущественно в тургеневской парадигме. Несколько широковещательной кажется заявка, сделанная в названии параграфа 2 – «Образ пушкинской героини и концепция женского характера в творчестве Чехова»; при всей доказательности выявления черт Татьяны Лариной в Мисюсь, Верочке (из одноименного рассказа) и Нади Зелениной («После театра»), вряд ли эти три образа можно считать достаточно репрезентативными для обобщения о чеховской концепции женского характера. Но в целом выводы о постепенном формировании в произведениях Чехова «целостного “онегинского” сюжета, включающего как отдельные мотивы и образы, так и фундаментальные основы

пушкинской поэтики» (с. 93), и о близости Чехову «художественной философии Пушкина, наиболее полно явленной в “Евгении Онегине”» (с. 94), хорошо обоснованы всем содержанием главы и становятся прочной основой для дальнейшего рассмотрения темы. Заключительная фраза главы, следующая за характеристикой пушкинской «объективности»: «Такое художественное мировоззрение является поистине чеховским» (с. 94), при известной доле условности, выражает принципиальную идею работы, акцентирующей именно глубокую общность двух рассматриваемых авторов.

Такой акцент порой влечет за собой некоторые перегибы в их сближении. Например, фамилию персонажа в рассказе «Воры» – Ергунов – диссертантка возводит к «ергак» (тулуп), усматривая здесь в контексте сопоставления с «Капитанской дочкой» намек на «заячий тулупчик», несмотря на гораздо более явную параллель с тургеневской «Историей лейтенанта Ергунова». Или, стремясь подчеркнуть общность, преувеличивает сходство реакций прижизненной критики на сопоставляемые в работе произведения Пушкина и Чехова и роли этих произведений в творчестве двух писателей; благодаря этому рассказ «Верочка» (1887) становится «переломным» для Чехова как начало выхода к серьезному творчеству, тогда как до него уже появились, например, «Святой ночью» и «На пути»; также оказывается переломным и «Черный монах», что утверждается с опорой на суждение современника Чехова Н. Михайловского, которое в доступной нам временной перспективе не подтверждается. Но подобные примеры являются лишь издержками плодотворного в целом стремления диссертантки к выявлению тех общих начал, которые определили исходный и итоговый «синтез» русской классической литературы, осуществленный Пушкиным и Чеховым.

Во второй главе эти общие начала устанавливаются при исследовании ключевых топосов пушкинского и чеховского творчества, к числу которых достаточно правомерно отнесена и «метель». Образы дороги и моря входят в состав универсального языка культуры и несут в себе поистине архети-пический смысловой заряд. Степь и метель принадлежат к реальности национального бытия, освоение которой явилось решающим условием формирования русской классической литературы. На протяжении XIX в. все эти образы получили немало литературных модификаций; М.В. Литовченко, в силу ограниченности диссертационных рамок, оставляет промежуточные варианты за скобками и акцентирует основную общность пушкинской и чеховской трактовок этих топосов, заключающуюся в наделении их бытийной семантикой. Сравнительный анализ их функционирования в художест-

Н.Е. Разумова. «Чехов – это Пушкин в прозе»

венных системах Пушкина и Чехова характеризуется широтой и точностью привлечения материала, оригинальностью и тонкостью наблюдений, что в целом ряде случаев дает весьма интересные результаты. Так, анализ повести «Степь» в контексте поэзии Пушкина оказывается во многом несвежим и позволяет усмотреть литературные истоки чеховского кризисного мировосприятия конца 1880-х гг. в пушкинском мотиве «равнодушной природы»; рассмотрение «Дуэли» сквозь призму морской образности в связи с поэзией Пушкина и мифопоэти-кой моря вскрывает внутреннюю логику душевного возрождения Лаевского. Примеры продуктивного сопоставления можно умножить. Отметим также неизменно удачно применяемый во всей работе принцип подачи материала, заключающийся в предварении подробного анализа краткой и емкой фактографической справкой, что позволяет сочетать исчерпывающую эмпирическую полноту с глубиной рассмотрения наиболее существенных примеров. Напротив, определенное неудовлетворение вызывает отсутствие ясности относительно того порядка, в котором располагаются анализируемые произведения. Например, в разделе о «степи» поздний рассказ «В родном углу» предшествует ранней повести «Степь»; в третьей главе хронологическая последовательность тоже существенно нарушена, а какой-то иной принцип недостаточно эксплицирован. Это не позволяет четко соотнести отмеченные при анализе явления с перспективой творческого движения Чехова.

Третья глава посвящена по видимости чисто локальным, буквально «точечным» контактам чеховского и пушкинского творчества, осуществляемым в форме цитат. Однако, на наш взгляд, М.В. Литовченко удается именно здесь достичь наиболее плодотворных результатов в исследовании их «диалога». Понятие «интертекстуальность», значение которого для данной работы убедительно определено в начале главы, раскрывается как в высшей степени содержательное. Сопоставления произведений Чехова и Пушкина обнаруживают новые грани не только в текстах-«реципиентах», но и в источниках, высвечивая в них такие черты, которые становятся заметны благодаря новой акцентировке. В результате возникает картина действительно творческого диалога, осуществляемого в импли-

цитной форме, но реализующего принципиально важный смысловой потенциал не только двух конкретных произведений, но и двух творческих личностей и даже двух эпох. Так, в сопоставлении рассказа «Черный монах» с поэмой «Полтава» неожиданно и свежо звучит тема индивидуализма в связи с проблемой исторической памяти, в разделе, посвященном повести «Огни» и поэме «Медный всадник», – тема соотношения природы и культуры. Цитата из пушкинской поэмы становится здесь и поводом для интересных наблюдений над композицией и повествовательной структурой повести, а тем самым дает основания для ее интерпретации. В рассказе «Припадок» цитата из «Русалки» анализируется не только в связи с самим пушкинским произведением, но и с его опосредованием оперой А.С. Даргомыжского; неожиданным следствием такого рассмотрения оказывается выявление несостоятельности героя, образ которого обычно трактуется как «положительный» по преимуществу. Безусловно содержательным и тонким наблюдениям, сделанным по ходу сопоставительного анализа во всех параграфах этой главы, недостает соответствующих по глубине выводов.

В Заключении систематизированы и обобщены полученные результаты, а также сделаны некоторые необходимые дополнения, позволяющие уравновесить превалировавший в работе акцент на глубинной общности Пушкина и Чехова указанием закономерных различий между их художественными мирами. Безусловно ценным результатом исследования М.В. Литовченко представляется раскрытие многогранных и многоуровневых связей прозы Чехова с творчеством (и прежде всего с поэзией) Пушкина, позволяющее выявить сущностные основы русской классической литературы в ее историческом развитии. В зону исследования вошел широкий круг произведений Пушкина и Чехова, в том числе как составляющих основной корпус их творчества, так и редко попадающих в поле зрения литературоведов. Проделанная работа имеет большие перспективы, намеченные в Заключении, но в целом диссертация представляет собой вполне завершенное и самостоятельное исследование, результаты которого могут иметь несомненную значимость в научной, образовательной и эдиционной практике.

Чехов это Пушкин в прозе: сочинение

«Чехов – великий писатель русской классики – принадлежит всем нам! И не только по тому, что его произведения давно переведены на многие языки народов мира, Чехов создал замечательные образы простых людей, которых можно найти всюду, в любой стране. Чехов любил людей, он мечтал о том времени, когда исчезнут мрак, невежество, пошлость и настанет счастливая жизнь. Прошло несколько лет, и мы видим, что дети и внуки вашей родины поняли Чехова, Это они построили у себя счастливую жизнь; они хотят, чтобы счастье и согласие воцарились на земле. Чествуя память Чехова, мы ещё глубже проникаемся твердой уверенностью в то, что культура и цивилизация будут расцветать на всей земле в обстановке мира, который мы построим». Изабелла Блюм 1954г. Бельгия

Что же больше всего привлекало читателей в творчестве Чехова? Прежде всего – ощущение необыкновенной правдивости изображаемого и своей сопричастности к этому. Современники Чехова увидели в его книгах себя, своих знакомых, жизнь своего города – такую знакомую, обыденную и в то же время страшную засасывающей пошлостью, сытностью, бездуховностью.

Все современные исследователи, характеризующие творческий метод писателя, обязательно упомянут, что его реализм «отточен» до символа. Эту особенность творчества Чехова – умение добиваться необычайной силы обобщения, не теряя бытовой силы достоверности, – почувствовали уже первые читатели.

Чехов в своих повестях и рассказах держался объективности повествования, не выявляя прямо авторского отношения к изображаемому. Его персонажей трудно было отнести к привычным категориям положительных или отрицательных героев. Все средства художественной выразительности были мобилизованы писателем для того, чтобы показать жизнь во всей сложности, и избегая назидательности, прямолинейности. При этом Чехов рассчитывал на читателей думающих, способных к самостоятельным наблюдениям и выводам. Многие из современников, верно, уловили и поняли его новаторскую смелость.

Книги Чехова были поистине «беспокойными», они будили совесть, заставляли пересматривать многие привычные представления, сопоставлять литературу с собственными жизненными наблюдениями, и многие читатели были благодарны художнику за это. Студент Н.А. Жиль, утверждал, что именно духовное общение с Чеховым «пробуждает лучшее, дремлющее в нас возможности, которые без этого общения обречены на бездействие»

Читайте также:  Рахметов в ряду героев русской литературы XIX века: сочинение

Однако бывали случаи, когда приглушенность авторского голоса и сложность, объемность чеховских образов вызвали недоумение у читателей, и они требовали у автора объяснений.

Так реальной ситуацией, заставившей Чехова обратится к темам и идеям Толстого – моралиста и философа, выявление жизненных и литературных источников чеховских сюжетов, а также сопоставление редакций этих рассказов поможет уточнить наши представления о первом этапе творческих взаимоотношений двух художников слова.

Многие выводы Толстого о путях переустройства жизни были оценены в процессе тех лет как сугубо консервативные, общественно вредные и послужили основанием для ожесточенных нападок.

Прежде всего – мысль о том, что злу надо противиться не злом, а добром «непротивление злу насилием»; во – вторых, теория нравственного самоусовершенствования: отказ от материальной помощи просящему и проповедь милостыни духовной; в – третьих, призыв к опрощению; в – четвертых, отрицание современного научного и технического прогресса; в – пятых, признание как главной и основной обязанности за женщиной – материнства, а за мужчиной – физического труда.

Мысли Толстого о непротивлении злу силой были встречены критиками с иронией. Они не замечали, что для Толстого противиться злу добром – это идеал и как всякий идеал оно недостижимо, но к нему надо стремиться, чтобы не увеличивать насилие и зло на земле. Особенно резким нападкам подвергались суждения Толстого о женском труде, о том, что воспитать душу человека – главное призвание женщины.

Какова же была позиция Чехова в этой литературной полемики?

Рассказ Чехова «Сестра», явно полемичен. Образ героя рассказа – критика Лядовского, вызывает ряд ассоциаций с фигурами Скабичевского, Михайловского.

Лядовский «вел в газете еженедельный критический фельетон». « Борьба за правду и право – вот девиз человека, выступившего на общественную арену»; « Неужели думают добиться истины, не говорим уже правду, устранив вдохновение, воодушевление высшими идеалами человечества!».

Тон и смысл этих статей, их пафос, общие, избитые фразы проступают в фельетонах и речах чеховского героя. « Это « пишущий », к которому очень идет, когда он говорит: « Нас немного! » или: «Душно живется, враг сильнее нас, но что за жизнь без борьбы? Вперед! ».

Вера Семеновна думает, что причина нерешенности вопроса о непротивлении – в робости человеческого мышления: «Мне кажется, – говорит она, – что современная мысль засела на одном месте и слишком приурочила себя к оседлости. Она вяла, робка, боится широкого, гигантского полета, как мы с тобой боимся взобраться на высокую гору ».

Читатели пытаются определить эту особенность чеховских героев чуждых романтической идеализации и обличительной прямолинейности, в герое «отразился ненормальный и нравственно – искалеченный век», но автор «умело заставляет» полюбить его; героиня много и хорошо работает, но суха и педантична; «жутко» и «жалко» «бедного, одинокого, черствого душой человека» – сочетание, казалось бы, несовместимого.

Приведенные сопоставления чеховского текста и русской периодики 1886 г. убеждают, что «Сестра» – злободневный, полемический рассказ. Цель его – защита «Толстого – человека», что вовсе не означает солидарности с его учением.

Вера Семеновна говорила брату, что такие вопросы, как непротивление, решились бы сами собой, если бы мыслящие люди « не были узкими, предубежденными рутинерами. … Естественные науки могут дать тебе ключ к разгадке! Из них ты узнаешь, например, что инстинкт самосохранения, без которого невозможна органическая жизнь, не мирится с непротивлением злу, как огонь с водой. ».

Спор сестры с братом – это преломленное отражение споров критиков с Толстым. Родство спорящих – в непонимании предмета спора.

Следующий рассказ Чехова на тему о непротивлении злу – «Встреча », по сюжету напоминает легенду Толстого « Крестник », где праведник побеждает разбойника жалостью и любовью.

У Чехова эпиграф настраивает на отрицание того, что может пробудиться что – то человеческое в воре Кузьме; « . . . нос и уши поражали своей мелкостью, глаза не мигали, глядели неподвижно в одну точку, как у дурочка или удивительного, и . . . вся голова казалась сплюснутой с боков, так что затылочная часть черепа правильным полукругом сильно выдавалась назад ».

После кратковременного испуга вор Кузьма, которого не наказывает обворованный им Ефрем, ведет себя по – прежнему: лжет, хвастает и т. п.

Между тем, так называемые « бесфинальные» завершение повестей, рассказов, пьес Чехова 90 – 900- х годов были также своеобразным способом стимулировать активность читателя – автор не давал готовых решений, а заставлял его вместе с героем духовно прозреть и прийти к мысли о необходимости « перевернуть» свою жизнь.

Еще 1890 г. Чехов, отвечая на упрек в «объективности», писал: «Конечно, было бы приятно сосчитать художество с проповедью, но для меня это чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники». За последующие десятилетие изменилось в чем – то мировоззрение писателя, совершенствовалась «техника », но он до конца остался верен принципам своего сдержанного, внешне объективного тона, находя различные формы выявления авторского отношения , роль детали, внутренняя ирония и т. д. не прибегая нигде к проповеди, прямому обращению с ней к читателю.

Чехов, до конца остался в рамках строгого реалистической объективной манеры, не отошел от задачи – показывать жизнь Ии человека такими, каковы они есть в действительности. Он не принимал романтического пафоса и романтизацию действительности у писателей – народников.

И в то же время Чехов в самые последние годы своей жизни ощущал потребность « поймать… бодрые настроения», охватывающей широкие круги русского общества в начале 900 –х годов, ввести в свое творчество новые образы и картины.

Может быть, никогда так остро не ощущается трагедия безвременной ранней смерти Чехова, как при чтении адресованных ему писем читателей, когда особенно понимаешь, что из жизни ушел, накануне нового этапа своего творчества, большой и нужной людям художник.

Сочинение на тему: Чехов – это Пушкин в прозе

«Чехов – великий писатель русской классики – принадлежит всем нам! И не только по тому, что его произведения давно переведены на многие языки народов мира, Чехов создал замечательные образы простых людей, которых можно найти всюду, в любой стране. Чехов любил людей, он мечтал о том времени, когда исчезнут мрак, невежество, пошлость и настанет счастливая жизнь. Прошло несколько лет, и мы видим, что дети и внуки вашей родины поняли Чехова, Это они построили у себя счастливую жизнь; они хотят, чтобы счастье и согласие воцарились на земле. Чествуя память Чехова, мы ещё глубже проникаемся твердой уверенностью в то, что культура и цивилизация будут расцветать на всей земле в обстановке мира, который мы построим». Изабелла Блюм 1954г. Бельгия

Что же больше всего привлекало читателей в творчестве Чехова? Прежде всего – ощущение необыкновенной правдивости изображаемого и своей сопричастности к этому. Современники Чехова увидели в его книгах себя, своих знакомых, жизнь своего города – такую знакомую, обыденную и в то же время страшную засасывающей пошлостью, сытностью, бездуховностью.
Все современные исследователи, характеризующие творческий метод писателя, обязательно упомянут, что его реализм «отточен» до символа. Эту особенность творчества Чехова – умение добиваться необычайной силы обобщения, не теряя бытовой силы достоверности, – почувствовали уже первые читатели.
Чехов в своих повестях и рассказах держался объективности повествования, не выявляя прямо авторского отношения к изображаемому. Его персонажей трудно было отнести к привычным категориям положительных или отрицательных героев. Все средства художественной выразительности были мобилизованы писателем для того, чтобы показать жизнь во всей сложности, и избегая назидательности, прямолинейности. При этом Чехов рассчитывал на читателей думающих, способных к самостоятельным наблюдениям и выводам. Многие из современников, верно, уловили и поняли его новаторскую смелость.
Книги Чехова были поистине «беспокойными», они будили совесть, заставляли пересматривать многие привычные представления, сопоставлять литературу с собственными жизненными наблюдениями, и многие читатели были благодарны художнику за это. Студент Н.А. Жиль, утверждал, что именно духовное общение с Чеховым «пробуждает лучшее, дремлющее в нас возможности, которые без этого общения обречены на бездействие»
Однако бывали случаи, когда приглушенность авторского голоса и сложность, объемность чеховских образов вызвали недоумение у читателей, и они требовали у автора объяснений.
Так реальной ситуацией, заставившей Чехова обратится к темам и идеям Толстого – моралиста и философа, выявление жизненных и литературных источников чеховских сюжетов, а также сопоставление редакций этих рассказов поможет уточнить наши представления о первом этапе творческих взаимоотношений двух художников слова.
Многие выводы Толстого о путях переустройства жизни были оценены в процессе тех лет как сугубо консервативные, общественно вредные и послужили основанием для ожесточенных нападок.
Прежде всего – мысль о том, что злу надо противиться не злом, а добром «непротивление злу насилием»; во – вторых, теория нравственного самоусовершенствования: отказ от материальной помощи просящему и проповедь милостыни духовной; в – третьих, призыв к опрощению; в – четвертых, отрицание современного научного и технического прогресса; в – пятых, признание как главной и основной обязанности за женщиной – материнства, а за мужчиной – физического труда.
Мысли Толстого о непротивлении злу силой были встречены критиками с иронией. Они не замечали, что для Толстого противиться злу добром – это идеал и как всякий идеал оно недостижимо, но к нему надо стремиться, чтобы не увеличивать насилие и зло на земле. Особенно резким нападкам подвергались суждения Толстого о женском труде, о том, что воспитать душу человека – главное призвание женщины.
Какова же была позиция Чехова в этой литературной полемики?
Рассказ Чехова «Сестра», явно полемичен. Образ героя рассказа – критика Лядовского, вызывает ряд ассоциаций с фигурами Скабичевского, Михайловского.
Лядовский «вел в газете еженедельный критический фельетон». « Борьба за правду и право – вот девиз человека, выступившего на общественную арену»; « Неужели думают добиться истины, не говорим уже правду, устранив вдохновение, воодушевление высшими идеалами человечества!».
Тон и смысл этих статей, их пафос, общие, избитые фразы проступают в фельетонах и речах чеховского героя. « Это « пишущий », к которому очень идет, когда он говорит: « Нас немного! » или: «Душно живется, враг сильнее нас, но что за жизнь без борьбы? Вперед! ».
Вера Семеновна думает, что причина нерешенности вопроса о непротивлении – в робости человеческого мышления: «Мне кажется, – говорит она, – что современная мысль засела на одном месте и слишком приурочила себя к оседлости. Она вяла, робка, боится широкого, гигантского полета, как мы с тобой боимся взобраться на высокую гору ».
Читатели пытаются определить эту особенность чеховских героев чуждых романтической идеализации и обличительной прямолинейности, в герое «отразился ненормальный и нравственно – искалеченный век», но автор «умело заставляет» полюбить его; героиня много и хорошо работает, но суха и педантична; «жутко» и «жалко» «бедного, одинокого, черствого душой человека» – сочетание, казалось бы, несовместимого.

Приведенные сопоставления чеховского текста и русской периодики 1886 г. убеждают, что «Сестра» – злободневный, полемический рассказ. Цель его – защита «Толстого – человека», что вовсе не означает солидарности с его учением.
Вера Семеновна говорила брату, что такие вопросы, как непротивление, решились бы сами собой, если бы мыслящие люди « не были узкими, предубежденными рутинерами. … Естественные науки могут дать тебе ключ к разгадке! Из них ты узнаешь, например, что инстинкт самосохранения, без которого невозможна органическая жизнь, не мирится с непротивлением злу, как огонь с водой. ».
Спор сестры с братом – это преломленное отражение споров критиков с Толстым. Родство спорящих – в непонимании предмета спора.
Следующий рассказ Чехова на тему о непротивлении злу – «Встреча », по сюжету напоминает легенду Толстого « Крестник », где праведник побеждает разбойника жалостью и любовью.
У Чехова эпиграф настраивает на отрицание того, что может пробудиться что – то человеческое в воре Кузьме; « . . . нос и уши поражали своей мелкостью, глаза не мигали, глядели неподвижно в одну точку, как у дурочка или удивительного, и . . . вся голова казалась сплюснутой с боков, так что затылочная часть черепа правильным полукругом сильно выдавалась назад ».
После кратковременного испуга вор Кузьма, которого не наказывает обворованный им Ефрем, ведет себя по – прежнему: лжет, хвастает и т. п.

Между тем, так называемые « бесфинальные» завершение повестей, рассказов, пьес Чехова 90 – 900- х годов были также своеобразным способом стимулировать активность читателя – автор не давал готовых решений, а заставлял его вместе с героем духовно прозреть и прийти к мысли о необходимости « перевернуть» свою жизнь.
Еще 1890 г. Чехов, отвечая на упрек в «объективности», писал: «Конечно, было бы приятно сосчитать художество с проповедью, но для меня это чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники». За последующие десятилетие изменилось в чем – то мировоззрение писателя, совершенствовалась «техника », но он до конца остался верен принципам своего сдержанного, внешне объективного тона, находя различные формы выявления авторского отношения , роль детали, внутренняя ирония и т. д. не прибегая нигде к проповеди, прямому обращению с ней к читателю.
Чехов, до конца остался в рамках строгого реалистической объективной манеры, не отошел от задачи – показывать жизнь Ии человека такими, каковы они есть в действительности. Он не принимал романтического пафоса и романтизацию действительности у писателей – народников.
И в то же время Чехов в самые последние годы своей жизни ощущал потребность « поймать… бодрые настроения», охватывающей широкие круги русского общества в начале 900 –х годов, ввести в свое творчество новые образы и картины.
Может быть, никогда так остро не ощущается трагедия безвременной ранней смерти Чехова, как при чтении адресованных ему писем читателей, когда особенно понимаешь, что из жизни ушел, накануне нового этапа своего творчества, большой и нужной людям художник.

Ссылка на основную публикацию
×
×