Художественный мир Иосифа Бродского: сочинение

Художественный мир И. А. Бродского

Отношение поэта к предшествующей культурной традиции, к иным культурам и эпохам вполне акмеистично. Как и другой любимый его поэт-акмеист, Осип Мандельштам, Бродский скорее извне, как гость, пришел в высокую культуру.

Об этом поэт сам говорил в своем интервью Джону Глэду: “Мы все пришли в литературу Бог знает откуда, практически лишь из факта своего существования, из недр, не то чтобы от станка или от сохи, гораздо дальше – из умственного, интеллектуального, культурного небытия. И ценность нашего поколения заключается именно в том, что, никак и ничем не подготовленные, мы проложили эти самые, если угодно, дороги. Мы кого-то читали, мы вообще очень много читали, но никакой преемственности в том, чем занимались, не было. Не было ощущения, что продолжаем какую-то традицию, что у нас были какие-то воспитатели, отцы” [1] .

По есть и значимое отличие: для акмеистов важно было передать “лица необщее выраженье” той или иной эпохи, увидеть ее особость, уникальность, почувствовать ход истории. Бродский же уверен в глубинной схожести разных эпох и культур. По его убеждению, различается только историческая бутафория, внешние знаки той или иной эпохи, но за ними скрываются некие неколебимые основы бытия, неизменные во все времена, что позволяет поэту, к примеру, в стихотворении “Рождественский романс” пассажиров такси назвать “седоками” или в начале 1960-х гг. в столице увидеть дворника “у лавки керосинной”. Способность времени менять физическую оболочку людей, да и их сущность, не затрагивая внутреннего содержания самой жизни, всегда была главной темой творчества поэта:

“Дело в том, что то, что меня более всего интересует и всегда интересовало на свете (хотя раньше я полностью не отдавал себе в этом отчета), – это время и тот эффект, какой оно оказывает на человека, как оно его меняет, как обтачивает, то есть такое вот практическое время в его длительности. На самом деле литература не о жизни, да и сама жизнь – не о жизни, а о двух категориях, более или менее о двух: о пространстве и времени”, – утверждал поэт в интервью Дж. Глэду [2] .

Восприятие поэтом времени в его цельности, взаимосвязи различных его проявлений и срезов преломилось и в том, что произведения Бродского литературны и культурологичны: они пронизаны цитатами, реминисценциями, аллюзиями, мифологическими и литературными именами, причем нередко узнавание и понимание этих вкраплений “чужого слова” читателем становится важнейшим условием для понимания самих произведений. Такая культурная насыщенность произведения является прежде всего формой усвоения культурного наследия, при котором “приращение смысла”, его углубление происходит вместе с приобщением к своему тексту ряда чужих текстов. К тому же наличие пласта скрытых смыслов создает подчас особый “герметичный”, “темный” язык творческого общения, недоступный для подлинного понимания не только “чужим”, но и просто чуждым людям. Наконец, эта насыщенность отражала важнейшую особенность сознания людей, принадлежащих к поколению Бродского. Многие его современники смотрели на окружающий мир через призму литературы, в ней находя иную, альтернативную реальной действительность: для них, по словам поэта, “книги стали первой и единственной реальностью, сама же реальность представлялась бардаком или абракадаброй” [3] .

Поэзия Бродского – может быть, один из ярчайших примеров того, что называют интеллектуализацией современной лирики. Действительно, поэзия второй половины XX в. во многих своих явлениях обращена в большей степени к разуму, а не к чувству читателя, со своей стороны требуя от него определенных умственных усилий. На место искренности и “сугубой” серьезности приходит ирония, не исключающая при этом затрагивания самых тяжелых “проклятых вопросов”; на место “поэтического безумства” – сдержанность мыслителя; эстетическое наслаждение опосредуется интеллектуальной радостью понимания. В первую очередь это отражается в языке поэта. Сдержанность интонации нивелирует, стирает стилистические различия между активно вводимыми в стихотворения прозаизмами, канцеляризмами, словами “высокого штиля” и жаргонными, грубыми словами. Усложняется синтаксис: рядом с короткими, односложными предложениями возникают фразы, не умещающиеся не только в границах строки, но и строфы. Один из излюбленных приемов Бродского – перенос (анжамбеман):

Северо-западный ветер его поднимает над

сизой, лиловой, пунцовой, алой

долиной Коннектикута. Он уже

не видит лакомый променад

курицы по двору обветшалой

фермы, суслика на меже.

(“Осенний крик ястреба”)

Перенос выделяет конечные слова в строке, делает на них акцент (скажем, “поднимает над” – конструкция, напоминающая глаголы английского языка – языка эмиграции поэта, к тому же содержащая каламбурное противопоставление: под- / над). Перенос разрывает смысловой отрезок в самых неожиданных местах, подчас отрывая предлог от знаменательного слова, приставку – от корня, образует рифмовку, прежде невозможную в стихе (“над – променад“, “за– – слеза“). Но одновременно, используя прочность смысловых и грамматических связей внутри этого отрезка, он накрепко стягивает как строки внутри строфы, так и соседствующие строфы, также нередко обрывающиеся анжамбеманом. При этом сами предложения в стихе могут быть изощренно сложны, с обилием придаточных, оборотов, вставных конструкций (в круглых скобках) и отступлений от магистральной тематической линии (например, стихотворение “Пенье без музыки”). Такое строение стиха весьма затрудняет его понимание и серьезно расходится с устоявшимися представлениями о стихотворной форме. Критики Петр Вайль и Александр Генис даже шутливо посоветовали желающим разобраться в хитросплетениях синтаксиса Бродского сначала написать его стихотворение в строчку и найти подлежащее и сказуемое.

Поэт экспериментирует и со строфикой, придумывая новые, оригинальные по строению формы строф с необычной рифмовкой, различной длиной строк и т.д. Уже с начала 1960-х гг. Бродский нередко прибегает к крупным поэтическим формам, словно стараясь не штрихами наметить то, о чем говорится в стихотворении, а исчерпать сам предмет лирического высказывания, рассмотрев его со всех сторон (“Речь о пролитом молоке”, 1967; “Разговор с небожителем”, 1970; “Литовский дивертисмент”, 1971). Об

Об этой стороне поэтики Бродского точно сказал писатель и историк Яков Гордин: “Если Пушкин фактически создал жанр русской поэмы, то и у Бродского уже в начале 60-х обозначился в общем-то новый поэтический жанр – большое стихотворение. “Большая элегия Джону Донну”, “Холмы”, “Исаак и Авраам”, “Горбунов и Горчаков” – это не поэмы. Это развернутые на большом пространстве стихотворения. Это совершенно особый тип, им придуманный. И он объясняет необходимость этого раската, почти бесконечного стихового пространства для втягивания, для поглощения читательского сознания, которое не захватывается, как он считает, ограниченным стиховым пространством” [4] .

“Классичность” творчества Бродского преломилась и в его обращении к вроде бы исчерпавшим себя к середине XX в. жанрам: оде, сонету, элегии, стансам и др. Однако всякий раз поэт вольно обращался с ними, нарушая достаточно строгие формальные каноны и наполняя их своим смыслом. Один из излюбленных жанров Бродского – дружеское послание: недаром так много у него стихотворных посланий, посвящений, просто стихотворений, построенных в виде обращения (“Новые стансы к Августе”, 1964; “Одной поэтессе”, 1965; “Письмо генералу Ζ.” и др.). Стихи для поэта – форма особого общения, сконцентрированного на смысле высказываемого. “Роман или стихотворение – не монолог, а разговор писателя с читателем”, – скажет он позднее в своей Нобелевской речи [5] . Не меньше у Бродского и стихотворных откликов на смерть дорогих или значимых для него людей (“На смерть Т. С. Элиота”, 1965; “Памяти Т. Б.”, 1968?; “На смерть Жукова”, 1974) – традиция, идущая, видимо, от реквиемов австрийского поэта Р. М. Рильке и М. И. Цветаевой. Бродский неоднократно подчеркивал особую роль, которую сыграло для него творчество Марины Цветаевой, с которой его роднят и прием подробной разработки заданной в стихотворении темы, и духовный максимализм, бескомпромиссность по отношению к себе и к другим писателям, и особая работа со словом и его составляющими.

Вообще, по наблюдению философа А. М. Ранчина [6] , для Бродского характерно мышление антиномиями, т.е. принципиально непримиримыми противоречиями, когда на один и тот же вопрос в разных произведениях, а то и в рамках одного, поэт дает противоположные, взаимоисключающие ответы. Например, в двучастном стихотворении 1972 г. “Песня невинности, она же – опыта. “, первая, “сдержанно оптимистическая” часть (“Потому что душа существует в теле, / жизнь будет лучше, чем мы хотели”) по закону дополнительности соседствует со второй, пессимистической:

То не колокол бьет над угрюмым вечем!

Мы уходим во тьму, где светить нам нечем.

Мы спускаем флаги и жжем бумаги.

Дайте нам припасть напоследок к фляге.

Антиномичность определяет собой всю образную систему позднего Бродского. Подобным же образом и жизненная позиция стоицизма, предполагающая мужественный взгляд правде в глаза и стремление избежать лишних страданий, парадоксально сочетается в творчестве поэта с настоящим эпикурейством – философией мимолетности жизни, противопоставляющей небытию призыв к наслаждению жизненными удовольствиями, стремление не упустить ни одно из жизненных впечатлений. Ироничность (в том числе направленная на самого себя) – вот еще одна оппозиция предельной серьезности большинства произведений поэта: (само)ирония спасает поэта от авторитарного монологизма и учительских претензий на истинность поэтического высказывания, позволяет ему сохранять определенную критическую дистанцию по отношению не только к миру, но и к самому себе [7] . Такое сочетание противоречий оберегает творчество Бродского от опасности любых однозначных его оценок и определений. Как всякий по-настоящему крупный поэт, Бродский столь сложен и противоречив, что в нем видят поэта национального – и поэта-космополита, поэта метафизического, даже религиозного – и поэта-атеиста, безбожника, поэта-оптимиста – и пессимиста, поэта страстного – и слишком рационального и холодного. И каждая из подобных характеристик, при всей ее точности, явно неполна и ограниченна, что является лучшим доказательством неисчерпаемости всякой творческой личности, подлинного художественного мира.

Художественный мир Иосифа Бродского: сочинение

Художественный мир Иосифа Александровича Бродского

«Что сказать мне о жизни?» Его называли последним классиком XX века — и обвиняли в бездушии и механичности стиха, гением, вобравшим в себя лучшие традиции отечественной поэзии, — и поэтом, лишенным национальных корней. Но даже самые ревностные противники Иосифа Бродского не отрицали одного — его таланта и его роли в развитии пусть чуждых, но все равно значительных тенденций в литературе. Самое сложное для художника — найти свой голос, свою интонацию, по которой можно угадать любое его стихотворение. Бродского не спутаешь ни с кем: «Он настолько специфичен, что не только метрика аналогичная, даже просто любая аналогичная нота, нота характера, нота тона — сразу выдает себя и превращает поэта, даже, может быть, и способного, в его эпигона», — утверждал его близкий друг и подчас достаточно жесткий критик Ю. Кублановский, лирик совершенно иных традиций.

Сама судьба Бродского, пятого русского писателя — Нобелевского лауреата (1987), словно слепок с судьбы целого поколения людей 50—70-х годов. Выходец из интеллигентной ленинградской семьи, он по окончании восьми классов ушел из школы, поменял более 10 профессий: работал на заводе, участвовал в геологоразведочных экспедициях. Уже будучи известным в кругах любителей поэзии, по ложному обвинению в тунеядстве в феврале 1964 года, поэт был арестован, и после позорного судилища приговорен к высылке в отдаленную северную деревню на 5 лет с привлечением к физическому труду. Ссылка продлилась только полтора года, и по общему признанию, это время стало рубежным для всего творчества поэта: архангельские морозы словно проникли в его стихи. Некогда романтичные и стремительные, они стали гораздо более сдержанными, нередко даже рассудочными. Переживание, боль прятались в броню иронии или достаточно прихотливых рассуждений: стихи поэта все чаще требовали не сочувствия, со-переживания, а со-размышления, будили скорее мысль, чем эмоцию.

Этот процесс «остывания» лирики усилился тогда, когда летом 1972 года Бродский вынужден был эмигрировать в Америку. Позднее, в 1975 году, он судьбу поэта сравнит с судьбой ястреба, так высоко поднявшегося над долиной Коннектикута, что уже не в состоянии вернуться обратно на землю:

Он чувствует смешанную с тревогой

гордость. Перевернувшись на

крыло, он падает вниз. Но упругий слой

воздуха его возвращает в небо,

в бесцветную ледяную гладь.

низвергается. Но как стенка — мяч,

как паденье грешника — снова в веру,

его выталкивает назад.

Его, который еще горяч!

«Осенний крик ястреба», 1975

Ястреб — гордая, одинокая, хищная птица, одновременно парящая высоко над землей, благодаря своему острому зрению видящая то, что недоступно, к примеру, зрению человека — и неспособная жить без земли. Это необычное и непростое для понимания стихотворение только еще раз ясно показало, на каких непримиримых противоречиях держится поэтический мир И. Бродского. Ведь, может, самая главная его загадка состоит в том, что почти всякий читатель из значительного наследия поэта может найти себе то, что окажется по-настоящему близким ему самому, как и то, что вызовет у него резкое неприятие. Можно найти Бродского патриота — и космополита, оптимиста и мрачного пессимиста, даже циника, Бродского — поэта метафизического, религиозного — и поэта-атеиста. Дело здесь вовсе не в беспринципности художника, не в отсутствии у него устоявшейся точки зрения. Как раз взгляды поэта достаточно ясны и несущественно изменились за десятки лет. Их суть точно передал другой значительный поэт, Лев Лосев: «Я думаю, что философия Бродского, по определению, есть философия вопросов, а не ответов».

Читайте также:  Судьба поэта: сочинение

Другими словами, Бродский всегда избегал, а с годами особенно, не только чересчур прямолинейных излияний своих чувств и убеждений, вуалируя их в прихотливую стихотворную форму, в хитросплетение метафор и синтаксиса. Не меньше он избегал назидательности, истин в последней инстанции и никогда не путал откровенность с пресловутой «душой нараспашку», прекрасно понимая ответственность поэта за каждое сказанное слово. Того же он требовал и от своего читателя, зная, что истинное понимание — тяжелый духовный труд и требует от человека напряжения всех своих умственных и душевных сил. Многие вещи Бродского тяжелы для восприятия, их трудно читать «залпом», «взахлеб»: за каждым словом, даже знаком препинания стоит мысль, которую надо услышать, прочувствовать, пережить.

Самое важное в поэзии Бродского — это его удивление перед жизнью, ее обыденным чудом, сбереженное автором и в архангельской ссылке, и в изгнании. В одном из лучших своих стихотворений «Я входил вместо дикого зверя в клетку. » (1980) он напишет:

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

Эта благодарность рождается из ощущения, что жизнь существует скорее вопреки законам вселенной, чем в согласии с ними. Завороженность чудом возникновения жизни проявилось и в особом отношении поэта к празднику Рождества: «Когда-то у меня была идея — каждое Рождество писать по стихотворению. И, как правило, когда приближается Рождество, я начинаю обо всем этом подумывать», — признавался поэт одному из своих собеседников. И действительно, из стихов разных лет выстраивается целый цикл произведений, посвященных одной, особенно важной для поэта теме — теме Рождества, иногда напрямую раскрывающейся на материале евангельской истории (смотрите, например, «Рождество 1963», «Рождественская звезда»), иногда лишь связанной с ней глубинными смысловыми связями. Пример последнего — стихотворение «1 января 1965 года»:

Волхвы забудут адрес твой.

Не будет звезд над головой.

И только ветра сиплый вой

расслышишь ты, как встарь.

Ты сбросишь тень с усталых плеч,

задув свечу пред тем, как лечь.

Поскольку больше дней, чем свеч,

сулит нам календарь.

Что это? Грусть? Возможно, грусть.

Напев, знакомый наизусть.

Он повторяется. И пусть.

Пусть повторится впредь.

Пусть он звучит и в смертный час,

как благодарность уст и глаз

тому, что заставляет нас

порою вдаль смотреть.

И молча глядя в потолок,

поскольку явно пуст чулок,

поймешь, что скупость — лишь залог

того, что слишком стар.

Что поздно верить чудесам.

И, взгляд подняв свой к небесам,

ты вдруг почувствуешь, что сам —

Первые же строки этого стихотворения отсылают нас к евангельской истории, повествующей, как к пещере, где Мария со своим мужем и младенцем пряталась от воинов царя Ирода, пришли волхвы с дарами, чтобы приветствовать рождение Царя Иудейского — Иисуса Христа. Однако эти строки пессимистичны: подчеркивается одиночество и богооставленность героя стихотворения. Ни его дом, ни пространства за стенами этого дома не несут ему никакой радости. В стихотворении словно отсутствует свет — и свет звезд, и свет задутой героем свечи, «поскольку больше дней, чем свеч, сулит нам календарь». Видимо, возраст мешает герою, словно ребенку, верить в рождественское чудо: признаком этого является и «пустой чулок», куда детям ночью кладут подарки, и его убежденность, «что поздно верить чудесам», и сама скупость, вынуждающая героя экономить свечи. Он слышит лишь «ветра сиплый вой» — символ вселенского хаоса, враждебного жизни, видит лишь потолок над своей головой. Поэтому можно сказать, что стихотворение «1 января 1965 года» — стихотворение о взрослении, осознании человеком незыблемых законов бытия.

Но вероятно, самое безнадежное в стихотворении — это настойчиво звучащий мотив повторения: вой ветра слышен «как встарь», сам напев грусти — «повторяется. И пусть. Пусть повторится впредь. Пусть он звучит и в смертный час». Ведь если все повторяется, значит, жизнь течет по кругу — бессмысленно надеяться на какое-то изменение, все уже предрешено. Не случайно и название стихотворения: календарная дата, состоящая из мертвых цифр, которые обозначают наступление Нового года, словно подчеркивает, что наступивший праздник — лишь звено в цепи ему подобных. К тому же выбранная дата — дата праздника не религиозного, а светского, безблаго- датного, лишенного того высокого духовного смысла, которым обладает христианское Рождество.

Однако грусть героя имеет и обратную сторону — ведь она свидетельствует о том, что человек не готов смириться с безнадежностью. Что-то заставляет его «порою вдаль смотреть», и не случайно упомянута «благодарность уст и глаз». Глаза связаны со способностью созерцать окружающий мир, уста же — с даром Слова, в том числе и слова поэтического. И если ребенок принимает дары от огромного и заманчивого мира, то взрослый человек — сам становится «чистосердечным даром», возвращает миру полученное от рождения — благодарностью за дарованную ему жизнь, в том числе и стихами. Ведь радость Дара в том и состоит, что Дар — бескорыстен: ты не требуешь ответного вознаграждения, счастлив самой возможностью отдать. А бескорыстие — это удел высоких душ, в нем очень много от самоотречения, духовного подвига. Вспомните, как высок идеал любви в пушкинском стихотворении «Я вас любил: любовь еще, быть может. », герой которого готов отказаться от своего счастья, лишь бы была счастлива его возлюбленная. Таким образом, отказавшись требовать благ от жизни, человек себя приносит в дар ей, обретая, наконец, подлинный смысл своего существования. Потому и раздвигается пространство, взгляд уже не упирается в потолок, а поднимается к бездонным небесам. Интересен ритм этого стихотворения: самые пессимистические его мысли выражены короткими, нередко односложными предложениями. Произведение приобретает достаточно жесткий, энергичный ритм, противоречащий на первый взгляд, его элегическому настроению.

Даже если отказать этому стихотворению в религиозности, нельзя не признать — оно пронизано чувствами отнюдь не приземленными, устремлено «вдаль» и «к небесам», прочь от бессмыслицы и безнадежности. Оно полно веры, просто эта вера рождается в самом человеке в результате его духовного опыта, а не наследуется и не перенимается им. И потому говорить о пессимизме Бродского, о беспросветности его стихотворений, наверное, преждевременно. Наоборот, сам того не желая, поэт указывает выход из бездны отчаяния или уныния к свету. Поэзия становится тем высоким служением, которое несет человек, отдавая миру долг за подаренное ему чудо жизни. «Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература — и, в частности, поэзия, будучи высшей формой словесности, — представляет собой, грубо говоря, нашу видовую цель» — так сформулирует художник в Нобелевской речи свое кредо, И в одном из поздних своих стихотворений — «На столетие Анны Ахматовой» (1989) Иосиф Бродский обратится к поэтессе, в общении с которой некогда начинал свой творческий путь, с благодарностью за «слова прощенья и любви», звучавшие в ахматовской лирике:

Великая душа, поклон через моря за то, что их нашла, — тебе и части тленной, что спит в родной земле, тебе благодаря обретшей речи дар в глухонемой вселенной.

Вопросы и задания

В своей нобелевской речи И. Бродский заметил: «Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно». Как вы понимаете эти слова? Считается, что поэзия второй половины XX века обращена в большей степени к интеллекту читателя, чем к его эмоциям. В качестве характерного примера такой «интеллектуальной» лирики приводят стихотворения И. Бродского. Согласны ли вы с мнением, что Бродский — поэт «для ума», а не «для сердца»? Не противоречит ли определение «интеллектуальный» самому предмету — поэзии?

Прочтите нобелевскую речь И. Бродского, подготовьте небольшое сообщение о ней к уроку, следуя следующему плану.

1. Кого из русских и иностранных поэтов Бродский называет в качестве своих учителей?

2. Какова роль поэзии, по мнению поэта, в жизни отдельного человека и человечества в целом?

3. Как связана для поэта нравственность и творчество?

4. Какую роль в творчестве отводит И. Бродский языку?

Советы библиотеки

С. В о л к о в. Диалоги с Иосифом Бродским.

И. Бродский. Размером подлинника (Сборник, посвященный 50-летию поэта).

В. Полухина. Бродский глазами современников.

Cпасение автора. Одиночество Иосифа Бродского (фрагмент книги «Художественное пространство — мир Лермонтова», с. 48 — 67)

4. Cпасение автора. Одиночество Иосифа Бродского.

4.1. Поэтическая речь как явление традиции и форма одиночества в эстетике И. Бродского.

Т.С. Элиот утверждал: «Эмоция искусства внеличностна. И поэту не дано достичь внеличностности, не растворив себя без остатка в произведении, которое он создает» [Элиот 1987, с.176]. Но поскольку ощущение «прошлого как настоящего» в поэзии является результатом интеллектуального переживания, а не математической операции, такое со-бытие прошлого и настоящего представляет собой поиски смысла традиции. Традиция же жива взыскующим её художником, традиция — это художник, воплотившийся в произведении — не биографическая личность с ее субъективными устремлениями, а человек-творец в его художническом измерении, чьим творческим поиском совершается культура, жива поэзия, творится мир как пространство возможности человека культуры. В этих рассуждениях мы обретаем художество как телесность, текст, пространство, мир. Основные мотивы европейской критической мысли сказались на размышлениях о поэзии И. Бродского, но при этом они получили своеобразное развитие.

Бродский-художник являет собой свидетельство того, что (и как) поэзия возможна и есть в качестве личностного свершения, как по-двиг — в смысле: движение-импульс, — своеобразный «квант» поэтической энергии человека-творца, не отвергнувшего традицию, но и не «затерявшегося», не растворившегося в ней. В Нобелевской лекции Бродский говорит о направленности творчества как о «выборе культуры», о художнике как «орудии культуры», и в этих утверждениях, не претендуя на оригинальность («Человек моей профессии редко претендует на систематичность мышления…»), он будто бы следует за Т.С. Элиотом, обнаруживает себя в его «теоретическом пространстве». (Ср. также: «Утро акмеизма» О. Мандельштама.) Далее эта мысль конкретизируется в разных аспектах, например: «поэт всегда знает, что то, что в просторечии именуется голосом Музы, есть на самом деле диктат языка; что не язык является его инструментом, а он — средством языка к продолжению своего существования» [Бродский 1997, т.I, с.15]. Наконец, называя сочинение стихов «предприятием», Бродский, кажется, указывает на эссе Ж.-П. Сартра «Что такое литература» (глава «Что значит писать?»): «Поэты — это люди, отказывающиеся использовать язык»; поэзия словами «вовсе не пользуется: я бы даже сказал, что поэзия сама пользует слова»: «поэт раз и навсегда освободился от власти языка-инструмента, на вечные времена избрал он поэтическое отношение к языку: для него, слово есть вещь, а не знак» [Сартр 1987, с.317]. Ср.: «твердая вещь» в стихотворении «Aere perennius» [Бродский 1998, т.IV, с.202]. Т.е. слова, актуальная вещественность которых может быть понята лишь в связи с событием традиции, с языком-культурой, говорят поэтом, и таким образом снова и снова осуществляется мир как слово, как культура. Бродский утверждает, что «другого будущего, кроме очерченного искусством, у человека нет» [Бродский 1997, т.I, с.11].

Итак, Бродский определяет поэзию в связи с главной мыслью критики XX века, но в дальнейших его рассуждениях совершается знаменательный поворот: «Поэт, повторяю, есть средство существования языка. Или, как сказал великий Оден, он – тот, кем язык жив» [Там же, с.15]. Cлово «великий» определяет поэта, а не безликую традицию. В поэзии осуществляется «будущее языка», ибо «стихосложение — колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения» [Там же, с.16]. Т.е. язык, являясь в форме индивидуальной речи, не только жив этим своим явлением, но и творит художника — Человека творит, и в этом Бродский усматривает антропологическое значение поэзии. Отправляясь от критических воззрений XX века, художник Бродский, как и Элиот, не «устраняет поэта, подобно Р. Барту. Напротив, сама мысль о языке-традиции у него, по сути дела, является в качестве персонифицированного интеллектуального переживания. Поэзия-язык для Бродского — это Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Роберт Фрост, Анна Ахматова, Уистан Оден: «Эти тени смущают меня постоянно… В лучшие свои минуты я кажусь себе как бы их суммой — но всегда меньшей, чем любая из них в отдельности». «Отказать им в возможности вечной жизни я не более в состоянии, чем забыть об их существовании в этой…» [с.4]. Это и есть «вечная жизнь» творца, его «воскрешение» в интеллектуальном переживании нового сильного поэта. Или иначе: сильный поэт не умирает; ибо с уходом Ахматовой, как признается Бродский в беседе с С. Волковым, «ничто не кончилось, ничто не могло и не может кончиться, пока существуем мы… Не потому что мы стихи её помним или сами пишем, а потому что она стала частью нас, частью наших душ, если угодно» [Волков 1998, с.256]. В. Шкловский писал Ю.Н. Тынянову (письмо от 4 марта 1929г.): «Литература вневременна. т.е. она не рояльна, а органна — звук продолжается. И есть таким образом одновременность причин и следствия, т.е. люди сменяются, но продолжают носиться». (Фраза Шкловского эллиптически обрывается; очевидно, он имел в виду: «носиться в вечности».) — [Новиков 1995, с.339,340]. Сильный поэт становится миром, пространством, в котором возможна поэзия, и наоборот: мир как культура (поэзия) возможен, потому что бессмертен сильный поэт.

Читайте также:  Творчество И. Бродского: сочинение

Бродский внимает времени, творческое сознание пульсирует, как время, но неизбежно его опредмечивание в пространстве. Как истолковать «единую категорию пространства-времени в поэзии Бродского»? [Лотман Ю., Лотман М. 1996, с.735]. Мир человека, по Бродскому, имеет два экзистенциальных полюса: » Жизнь на три четверти — узнавание // себя в нечленораздельном вопле // или — в полной окаменелости» (Шеймусу Хини. 1990). Они символизируют время («вопль») и пространство («окаменелость»), и по отношению к ним движутся вещи в градации одушевленности, т.е. сущее в речи приходит особым образом в движение. Это означает, что в художественном мире Бродского вещи одушевляются (например, «солнце следит косыми глазами»; «огонь понимает зиму»; огонь — это «золотистые лошади» и «огромный нагой кузнечик»; «помраченье бульваров» и т.п.), вещество уплотняется (например, «скрип сосны //оставляет в воздухе след глубже, чем санный полоз»), а отвлеченности опредмечиваются («в глаза ударит свежестью! горизонтом! // будущим! Будущее всегда // наполняет землю зерном, голоса — радушьем…») Это принципиальная черта поэзии: Бродский приподнимает вещь на следующую ступень одушевленности. Или, точнее: благодаря такому одушевлению вещь начинает «сильнее быть» (аm kräftigsten existieren). За это вещи попадают в ироническое освещение. (Ср.: М. Гаспаров об «одушевлении неодушевленных предметов» в стихотворении Лермонтова «Когда волнуется желтеющая нива…» — Гаспаров 1997, с.53].)

Но «оживление» вещи означает обретение большей степени временности, т.е. конечности в пространстве речи. Животворящая речь являет одновременно сильного поэта — творца мира, чьей жизненной силою одухотворяется сущее. Жизнь возводится в степень поэзии. Собрание своих стихотворений Бродский символически назвал «Форма времени», но «форма времени» в абстрактном смысле есть вообще пространство, а конкретно — человек во всей полноте его проявлений, как конечное существо, обреченное смерти (= времени) — существо трагическое, одинокое. Мгновение (время) жизни неизменно «опространстливается» (термин Ж. Деррида), становится открытием, поступком, речью или хоть результатом пищеварения.

Нередко критики относятся с полным доверием к теоретизированию Бродского об «инструментальности» поэта. Например, [Ерофеев 1990, с.219]. Между тем, вряд ли вообще – и у Бродского, в частности, — возможен дискурс, устраняющий противоречие между единственным и всеобщим. При малейшем усилии в этом направлении человеческая речь «разваливается» вводными конструкциями вроде: «с одной стороны…» — «с другой стороны…» — или вовсе дробится: «во-первых…», «во-вторых…», «в-третьих…» В стремлении к цельности определяется качество размышляющего, тем более драматически «действующего и деятельного» (Аристотель), всегда вынужденного выбирать, совершая тем самым поступок, поэта.

Поэзия есть поступок.

В. Куллэ пишет: «Если уж говорить о том принципиально новом, чем обогатил Бродский российскую поэзию, то это качественно иной тип отношений поэта-творца и языка, автора и литературного текста. Бродский укрепил в поэзии стихотворение — моментальный срез сознания, самоценный в глазах творца и рассчитанный либо на недоуменное отметание читателем, либо на длительное вживание, сотворчество, почти равноправие читателя и текста. Этот беспримерный по своей лирической дерзости эксперимент был бы неминуемо обречен на неудачу, если бы не оправдывался уникальностью авторского «я» [Куллэ 1990, с.78].

Метафорический язык Бродского настоятельно требует изменения читателя в качестве понимающего жизнь и поэзию. Одиночество как бы превращается в речевую отчужденность, самодостаточность его стихов. Поэтическая речь для Бродского — прежде всего форма одиночества, из которого возникает мир.

4.2.Стихотворение «Осенний вечер в скромном городке…»

Поэзия не отражение действительности и даже не познание её в привычном смысле этих понятий, хотя она, несомненно, может быть рассмотрена в указанных аспектах. Более существенно, что сама поэзия отражается в жизни, заметным образом сказывается на действительности, в известном смысле преобразует мир человека и решительным образом способствует его становлению как сегодняшней духовности. В поэзии, как одной из сфер духовной жизни, происходит становление современного человека. Поэт называет чувства и переживания в связи с предметным миром (и через него) как средой и условием своего существования, и в этом назывании он стремится узнать себя, обнаружить. «Обнаружить» в данном случае означает «найти» и одновременно «сделать явным». Обнаруженное в словах мысле-чувство-переживание творит самого поэта и обогащает человеческую духовность. По-видимому, следует обратить внимание на противоречие между социальным и нравственным в поэзии. Собственно, это основное противоречие в искусстве. Социальное сознается как условие проявления человеческого, которое, в свою очередь, является сущностью функционирования социальных систем. Удел человека — одиночество. На особенной актуальности этой мысли для человека двадцатого века настаивал в своей Нобелевской речи американский писатель Уильям Фолкнер. Свобода сознается как путь к одиночеству, которое есть основание человеческого, условие открытия вселенной духа. Наверное, чистота такой именно позиции составляет одну из важных сторон творчества Бродского. Поэт признается: «когда мне было 22 или 23 года, у меня появилось ощущение, что в меня вселилось нечто иное. И что меня, собственно, не интересует окружение. Что всё это — в лучшем случае трамплин. То место, откуда надо уходить. Все то, что произошло, все эти бенцы, разрывы с людьми, со страной. Это всё, при всей мелодраматичности этих средств, это всего лишь иллюстрация такой тенденции ко всё большей автономии, которую можно даже сравнить с автономией если и не небесного тела, то, во всяком случае, космического снаряда… Меня в действительности всегда в сильной степени тянуло вовне, не в другое место, не так, скажем, как в другую квартиру, другую кровать, а просто, в некотором роде, в бесконечность. И поскольку я стишки сочиняю, то пытаюсь эту самую бесконечность некоторым образом продемонстрировать» [Бродский 1990, с.73].

Здесь Бродский, собственно, истолковывает свою биографию в связи с мироощущением: уход от земного, устремленность к бесконечности (к иррациональному) — сущность его поэтического воплощения в действительности. Сопряженность одиночества и свободы осознается как судьба, как творимый индивидуумом духовный путь наперекор земной приверженности человека. В этом смысле его отъезд за рубеж, иная жизнь должны быть поняты как обретение более высокой степени свободы, свободы быть одиноким. Об этом приведенное ниже стихотворение:

Художественный мир Иосифа Бродского

Нобелевский лауреат Иосиф Бродский принадлежит миру и вместе с тем русской культуре, ведь его поэзия написана человеком определенной ментальности, воспитанной именно русской культурой. Вместе с тем его творчество отражает определенную эпоху, она универсальная в том смысле, что многие могли бы вместе с поэтом сказать: «Я входил вместо дикого зверя в клетку». Это размышления о жизни, о ее смысле, ее наполненности:

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.

Среди сплошных жалоб и сожаления к себе голос Иосифа Бродского, к которому судьба тоже не всегда улыбалась, прославлял жизнь, людей, даже тех, кто его забывал или относился к нему отрицательно. Любовь его к родному городу, к Родине трогательная и искренняя. В каждом городе поэт узнает родной город, поэтому виды Флоренции так напоминают Петербург:

Есть города, в которые нет возврата…
там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал;
там толпа говорит, осаждая трамвайный угол,
на языке человека, который убыл.

Поэтому его поэзию и оценил мир: она понятна каждому мыслящему человеку, которому не чуждо чувство Родины. Мир Бродского преисполнен раздумий о человеке, Боге, Вселенной. Об этом писали и другие поэты, и Иосиф Бродский открыл эстетику интеллектуального простора, где есть место проявлениям мыслей и чувств, что способны быть выше суеты быта. Поэтому картина Рождества в современном городе так иронически-печальна:

Сетки, сумки, авоськи, кульки,
Шапки, галстуки, сбитые набок…
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.

Но поэт увидел главное: за всем этим ожидание вечного дива — Рождества. За всем этим живая надежда на возрождение духовных ценностей. Об этом его стихи «Рождественский романс» (1961), «1 января 1965», «Рождественская звезда» (1987), «Бегство в Египет» (1988). Всеми своими размышлениями, душой поэт связан с богатыми традициями русской поэзии. И хотя он очень ценил английскую поэзию, знал мировую культуру, сердце его возвращалось на родную землю, а потому искренне и проникновенно звучат строки:

Ни страны, ни погоста
Не хочу выбирать,
На Васильевский остров
Я приду умирать.

И хоть поэту не судилось возвратиться, душа его поэзии наполнена и сегодня жизненным зарядом, органичностью слова, созвучностью ума и чувства, которые находятся вне времени и пространства.

Художественный мир Иосифа Бродского

Другие сочинения по теме:

Читаем стихотворения Иосифа Бродского Вот уже более десяти лет мы свободно читаем стихотворения Иосифа Бродского. Беспрепятственно. Четверть века назад он был выслан из Ленинграда.

Творческий путь И. Бродского Детские и юношеские года. Родился 24 мая 1940 г. в Ленинграде в семье бывшего военного моряка, журналиста флотской газеты. В.

Стилевые доминанты поэзии Бродского Характеризуя стилевые доминанты поэзии Бродского, нельзя обойти и специфическую «описательность», которая по обыкновению реализуется через осложненные ассоциативные образы или культурологические.

Сочинение: описание картины И. И. Бродского «Летний сад осенью» Сочинение: описание картины И. И. Бродского «Летний сад осенью» Описание темы: городской прогулочный парк в картине Бродского «Летний сад осенью».

Прилив Бродского («В северной части мира я отыскал приют…») Комментарий Бродского: «Местечко Анструтер, на северо-востоке Шотландии, возле Сент-Эндрюса, на заливчике. Я там оказался в 81-м году, если не ошибаюсь.

Пример сочинения: Парадоксальность в творчестве Й. Бродского Судьба не ласкала Иосифа Бродского — одного из величайших поэтов мировой литературы второй половины XX ст. Пятнадцатилетним юношей он начал.

Лирика И. Бродского Бродский И. А Лирика И. Бродского Когда Ахматова узнала о суде над Бродским, об оскорбительном обвинении в тунеядстве и о приговоре — 5.

Келломяки Бродского («Заблудившийся в дюнах, отобранных у чухны…») Автоперевод под названием «Kellomaki». Келломяки — Kellomaki, старое финское название поселка Комарово на Карельском перешейке под Петербургом. Бродский часто бывал.

Пьеса И. Бродского «Демократия!» В творчестве русских писателей, оказавшихся в разное время в эмиграции, преобладают жанры эпические и лирические. Драм, в том числе и.

Анализ стихотворения Бродского «Исаак и Авраам». Образ куста Стихотворение «Исаак и Авраам» является единственным во всем творчестве И. Бродского, написанным на ветхозаветную тематику. Остальные «библейские стихи» — новозаветные.

Образ Иосифа у Гриммельсгаузена Во второй половине XVII в. развертывается творческий путь великого немецкого писателя Ганса Гриммельсгаузена. В течение десятка лет он издает две.

Художественный анализ поэмы Блока «Возмездие» Блок некогда утверждал, что не будь «Незнакомки» и «Балаганчика», не было бы написано «Куликово поле». Кто знает: не будь многолетней.

Художественный язык в реалистических произведениях Н. В. Гоголя и М. Ю. Лермонтова Творческие принципы реализма определили глубокую перестройку художественного языка русской литературы. Решающая роль принадлежала здесь А. С. Пушкину. Основоположник новой русской.

Художественный анализ произведения «Философическое письмо» П. Я. Чаадаева Своеобразным откликом на николаевскую реакцию со стороны старшего поколения дворянской интеллигенции, со стороны одного из людей, близко стоявших к декабристскому.

Художественный метод Пушкина Пушкин гораздо более сдержан в выражении эмоций; владеющих им (особенно — трагических), и авторское «я», несмотря на частое обращение к.

Краткое содержание поэмы Бродского «Посвящается Ялте» Несколько человек, подозреваемых в убийстве, дают показания следователю, которые приводятся в том порядке, в котором они снимались. Вопросов следователя мы.

Сочинение на тему: Художественный мир Достоевского Художественный мир Достоевского отличается не эпическим спокойствием, цельностью, устойчивостью, а хаотической разорванностью, отсутствием твердых основ, прочных жизненных связей. Отсюда преимущественное.

Художественный анализ восьмой главы романа «Евгений Онегин» Глава восьмая занимает особое место в романе. И не только потому, что в ней завершается сюжетная история взаимоотношений Онегина и.

Каков же художественный принцип в мемуарах Гринева? Соотнесение рассказа условного автора с драматической ситуацией, создаваемой Пушкиным, носит динамический характер. Бри их пересечении, по законам индукции, возникает новая.

Читайте также:  Философский характер фантастики Р. Брэдбери: сочинение

Краткое содержание драмы Бродского «Мрамор» Во втором веке после нашей эры в камере тюрьмы сидят два человека — Туллий Варрон и Публий Марцелл. Тюрьма располагается.

Философская тема в поэзии И. Бродского (сочинение)

Красноярский государственный университет

Кафедра истории литературы и поэтики

Жизнь – форма времени.

Философская тема в поэзии И.Бродского

Выполнил: студент __ группы

и журналистики КГУ

Когда младенец вступает в мир, он, как белый лист бумаги, открыт для любого, кто захочет написать свою строчку. В младенчестве все мы похожи, в старости – все разные. Формирование мировоззрения есть процесс без конца, даже в зрелом возрасте человек может резко изменить свои убеждения, но главный период становления личности, конечно, юность. От того, как поведут себя окружающие люди, что они скажут или сделают, часто зависит вся дальнейшая жизнь.

Иосиф Бродский, позднее ставший лауреатом Нобелевской премии, тоже, хорошо это или плохо, не стал исключением. Между его юношескими стихами, которые Ахматова называла волшебными, и зрелым творчеством, за которое он, собственно, и был удостоен премии, огромная разница. Нет, мастерство мастера (тавтология) не изменилось, но совсем другим стало содержательное, и еще больше – психологическое наполнение стихов. Появилась Вечность.

Бродский рос в семье фотокорреспондента одной из газет, а журналисты, как известно, обычно наиболее раскрепощенные личности. Немалое влияние на развитие Бродского оказала и атмосфера Санкт-Петербурга (я, конечно, не имею в виду Ленинград, где интеллигенция в то время была еще более кондовой, чем в Москве). И поведение молодого Бродского отличалось смелостью, полным пренебрежением к существовавшим канонам. Гордин пишет, что в 18 лет Бродский выступил в университете на прениях, построив свою речь на статье Троцкого, которую только что прочел, чем привел присутствовавших там академиков и проч. в состояние глубокого шока. Можно понять их удивление, если учитывать, что в начале 60-х любое упоминание Троцкого было строжайше запрещено, такого политика никогда не существовало. И можно понять ленинградские власти, которым, естественно, сообщили о происшедшем, сразу же взявшие строптивца на заметку. Но Бродский так и не взялся за ум, и его изгнание с родины было, с этой точки зрения, объективной закономерностью.

Власть предержащие, в основном, не понимали самих стихов Бродского, стихи оставались загадкой, а все загадочное опасно. Они “. казались малопонятными и не содержали никаких политических деклараций. ” (5). “Мир, клубившийся в стихотворении, был крайне разряжен; в сущности, это было мнимое пространство, возникающее из отблесков мелодии на сетчатке; пространство звуковой волны, в которой нет-нет, да и мелькнет ярко окрашенная частица. ” (6).

Видишь, августовские любовники пробегают внизу с цветами,

голубые струи реклам бесконечно стекают с крыш,

вот ты смотришь вниз, никогда не меняйся местами

никогда и ни с кем, это ты себе говоришь. (2)

В то же время, сочиняя эти внеидеологические, что само по себе было противопоказано, стихи, Бродский еще и ведет себбя вызывающе: работает кочегаром, санитаром в морге, коллектором в геологической экспедиции, и всегда поступает, как свободный человек, что по тем временам было просто дико для окружающих. И его стихи той поры – оптимистичны, в них нет присутствия тления, смерти.

Значит, нету разлук.

Существует громадная встреча.

Значит, кто-то нас вдруг

в темноте обнимает за плечи. (2)

Но естественно, что долго так продолжаться не могло, и переломным моментом стал процесс над Бродским, после которого поэт понял: в этой стране он чужак, и постепенно начался другой процесс, уже в самом Бродском, – уход в себя. Невозможность сосуществования с властью вылилась у него в фразу, формулирующую превосходство поэта над этой властью. “Поэт наживает себе неприятности в силу своего лингвистического и, стало быть, психологического превосходства. Песнь есть форма лингвистического неповиновения, и ее звуки ставят под сомнение не только политическую систему, но и весь существующий порядок вещей.” (4)

И творчество Бродского переходит на совершенно иную грань. Вытесненный за пределы общества, Бродский начинает искать путь в неизведанное, путь в бесконечность, и инструментом этого поиска является для него язык. Издревле все открытия совершались для понимания чего-то неизвестного, неназванного. А когда у этого уже есть название, его можно начать классифицировать, разбивать на составные части, словом, изучать. То же самое Бродский пытается проделать с самым огромным явлением в человеческой жизни – с самой жизнью. Он пытается классифицировать все, что только есть вокруг.

Было ли сказано слово? И если да, –

на каком языке? Был ли мальчик? И сколько льда

нужно бросить в стакан, чтоб остановить Титаник

мысли? Помнит ли целое роль частиц?

Что способен подумать при виде птиц

в аквариуме ботаник? (3)

И главным выводом, который делает Бродский, мимоходом отметая всю “мелкую возню” политиков и дельцов, является протяженность времени. Время – самый страшный и неумолимый судья, никто и ничто не может противостоять его разрушительному влиянию. Любой человек в терминах бесконечности – ничто, любой мир – пылинка, и даже Бог, по Бродскому, не что иное, как лишь эпизод на фоне всепоглощающего потока секунд, минут, дней, столетий.

Время есть мясо немой Вселенной.

Там ничего не тикает. Даже выпав

из космического аппарата,

ничего не поймаете: ни фокстрота,

ни Ярославны, хоть на Путивль настроясь.

Вас убивает на внеземной орбите

отнюдь не отсутствие кислорода,

но избыток Времени в чистом, то есть –

без примеси вашей жизни, виде. (2)

Бродский очень просто объясняет обилие в своей поэзии античных образов и отсылок к древности: “При ближайшем рассмотрении сходство между античностью и современностью оказывается весьма ошеломительным, у наблюдателя возникает ощущение столкновения с гигантской тавтологией.

История не повторяется: она стоит.

Поэтому древние развалины – наши развалины.” (4) И разница в 2 тысячелетия не играет роли, потому что Время оперирует тысячами тысячелетий, в которых потеряются и миллионы цивилизаций.

Однако Бродский считает, что у человека все-таки есть способ преодолеть забвение Времени. Именно для этого и нужно дать точные, недвусмысленные определения окружающим явлениям, комбинации слов, которые бы начали свою жизнь отдельно от явлений, ими обозначаемых, стали бы самостоятельными, самоценными. С этой точки зрения слово намного долговечнее человека – его носителя, да и собственно явления, его породившего. По библейским канонам, Слово было вначале. По Бродскому, Слово будет всегда. “От великих вещей остаются слова языка. ” (2). Он считает, что слово – единственное, что отличает человека от всего внешнего мира, эта та хрупкая грань, за которой и есть абсолютное Ничто, пустота.

Не исключено, что на развитие этой философской концепции повлияли взаимоотношения поэта с властью, которой он таким образом косвенно отказывает в “вечной памяти” по причине ее лингвистической ущербности. Но важнее, на мой взгляд, другое: Бродский попытался заглянуть за грань непознанного, пусть не решить, но хотя бы обозначить один из главных конфликтов человечества – отторжение от природы.

Вообще говоря, Бродский – не просто поэт. На мой взгляд, русской поэзии не хватало философа, чтобы он окинул взглядом всю картину целиком и в то же время мог бы рассказать о том, что увидел. Бродский рассказал. Не знаю, хорошо это или плохо, но он сумел передать всю боль нашего времени, страх перед Ничем, спрятанный в обыденность, метафизическую тоску “и проч.” И только от нас зависит, сможет ли его слово пробиться к нам в наши микровселенные, чтобы принести туда свет откровения.

1. Бродский И. Избранные стихотворения. // М., “Панорама”, 1994г.

2. Бродский И. Часть речи. Избранные стихотворения.

// М., “Художественная литература”, 1990г.

3. Бродский И. Письма римскому другу. // Ленинград, “Экслибрис”, 1991г.

4. Вайль П., Генис А. В окрестностях Бродского. // ж. “Литературное обозрение”, 1990г., № 8.

5. Гордин Я. “Дело Бродского: история одной расправы.”

// ж. “Нева”, 1989г., № 2.

6. Лурье С. Свобода последнего слова. // ж. “Звезда”, 1990г., № 8.

7. Расторгуев А. Интуиция абсолюта в поэзии Иосифа Бродского. // ж.”Звезда”, 1993г., № 1.

8. Якимчук Н. “Я работал, я писал стихи.” Дело Иосифа Бродского. // ж. “Юность”, 1989, № 2.

Иосиф Бродский. Неповторимый поэтический мир

Школьное сочинение

Последние десятилетия мы беспрепятственно можем прочитать стихи Иосифа Бродского. Свободно. Четверть века назад его выслали из Ленинграда. Восемь лет он спасался от гонений и был вынужден выехать за границу. С того времени стихи Бродского ходили из дома в дом конспиративно, при обысках их изымали будто крамолу.

А в 1988 году Шведская королевская академия присудила Бродскому Нобелевскую премию. И журналы наперебой стали печатать его стихи и поэмы, воспоминания. Началось издание его книг на Родине. Его творчество в течение четверти века пользуется широкой известностью. Он являлся не только признанным лидером русскоязычных поэтов, но и одной из самых значительных фигур в современной мировой поэзии, его произведения переводятся на все основные языки мира.

Жизнь Бродского богата драматическими событиями, неожиданными поворотами, мучительными поисками своего места. Поэт родился и вырос в Ленинграде. С городом на Неве связаны первые шаги в поэзии. В начале шестидесятых годов Анна Ахматова называла Бродского своим литературным преемником. И в дальнейшем именно с ним связывала надежды на новый расцвет русской поэзии, сравнивая его по масштабу дарования с Мандельштамом. Тема Ленинграда занимает значительное место в раннем творчестве поэта: “Стансы”, “Стансы городу”, “Остановка в пустыне”. Характерно начало “Стансов”:

Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать.

На Васильевский остров

Я приду умирать.

Однако и в зрелом творчестве поэта, в произведениях, написанных в эмиграции, время от времени возникает ленинградская тема:

Я родился и вырос в балтийских болотах,

Подле серых цинковых волн,

Всегда набегавших по две.

И отсюда — все рифмы,

Отсюда тот блеклый голос,

Вьющийся между ними,

Как мокрый волос.

Нередко ленинградская тема передается поэтом косвенными путями. Такая важная для зрелого Бродского имперская тема в своих истоках связана с жизнью в бывшей столице Российской империи. Подчеркнутый аполитизм поэзии Бродского резко диссонировал с принципами официозной литературы; поэта обвиняют в тунеядстве и осуждают на пять лет ссылки, хотя к этому времени (1964 год) перу Иосифа Александровича принадлежало около ста стихотворений. Через полтора года он вернулся в Ленинград, много работал, занимался переводами. Это оттачивало его поэтическую лексику. Но официально он не признан, стихи его не печатаются, статьи о нем — самые неопределенные. В 1972 году Бродский вынужден был уехать в США, где являлся почетным профессором ряда университетов. В США один за другим выходят его поэтические сборники: “Стихи и поэмы”, “Остановка в пустыне”, “В Англии”, “Конец прекрасной эпохи”. В последние годы жизни Иосиф Бродский все чаще выступал как англоязычный автор.

Для раннего поэта характерна динамика: движение, дорога, борьба. Она оказывала очищающее воздействие на читателей. Произведения этого периода сравнительно просты по форме. Граница между ранним и зрелым Бродским приходится на 1965—1968 годы. Поэтический мир его как бы застывает, начинают преобладать темы конца, тупика, темноты и одиночества, бессмысленности всякой деятельности:

Старайся, перебарщивай в усердьи!

Но даже мысль о — как его! —

Бессмертьи — есть мысль об одиночестве, мой друг.

В этот период темой творчества поэта становятся любовь и смерть. Однако любовной лирики в традиционном смысле у Бродского нет. Любовь оказывается чем-то хрупким, эфемерным, почти нереальным:

В какую-нибудь будущую ночь ты вновь придешь усталая,

Худая, и я увижу сына или дочь,

Еще никак не названных — тогда я не дернусь

К выключателю и прочь руки не протяну уже, не вправе

Оставить вас в том царствии теней, безмолвных,

Перед изгородью дней, впадающих в зависимость от яви,

С моей недосягаемостью в ней.

Любовь часто видится как бы через призму смерти, сама же смерть оказывается весьма конкретной, материальной, близкой:

Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса.

“Смерть придет, у нее будут твои глаза”.

В поэзии Бродского возрождаются философские традиции. Оригинальность его философской лирики проявляется не в рассмотрении той или иной проблемы, не в высказывании той или иной мысли, а в разработке особого стиля, основанного на парадоксальном сочетании крайней рассудочности, на стремлении к чуть ли не математической точности выражения с максимально напряженной образностью.

Свою литературную деятельность поэт сопоставляет с сооружением Вавилонской башни — башни слов, которая вечно будет строиться. В творчестве Бродского можно отыскать парадоксальное сочетание экспериментаторства и традиционности. Данный путь, как обнаружила практика, не приводит к тупику, а разыскивает своих новоиспеченных сторонников.

Безвременная кончина поэта оборвала его жизненный путь, но не путь его поэзии к разумам все новых и новых почитателей.

Ссылка на основную публикацию
×
×