Ранние рассказы Юрия Бондарева: сочинение

«Ранние рассказы Юрия Бондарева»

О рассказах Юрия Бондарева, которых у него несколько десятков, критика высказывалась не часто. Об этом можно только пожалеть. И потому, что автор написал немало хороших рассказов, и потому в особенности, что иные из них помогают лучше понять писателя, уловить преемственные связи его творчества с гуманистическими традициями отечественной литературы: до чрезвычайности обостренное чувство справедливости, высокую и требовательную человечность, которые он всегда полагал знаком и целью истинного искусства.

Первым опытом Бондарева в области крупных прозаических форм стала повесть «Юность командиров» (1956). Над нею он трудился «поразительно усидчиво и неутомимо», радуясь и огорчаясь, испытывая постоянный страх «перед неощутимым и как бы скрытым потемками концом работы, перед задуманными персонажами, которые, мнилось, не способны так долго жить на страницах книги».

На «землю» большой прозы он вступал томимый чувством робости. Снимая с полки увесистые книги, написанные классиками или его современниками, Бондарен каждый раз думал о том, сколько же надо знать и уметь, чтобы выстроить огромное здание романа или понести, заселить его живыми людьми, проникнуться их мыслями и переживаниями, связать их судьбы таким образом, чтобы идея развертывалась последовательной ненавязчиво. Ведь кроме таланта и эрудиции во всех областях человеческого знания автору нужно обладать еще и незаурядным терпением, волей, претворяя в плоть и кровь возникшие в воображении художественные образы, найти для каждого из действующих лиц такие обстоятельства существования, в которых истинные, порой для самого героя неведомые черты характера пришли бы в движение, сложились в цельную художественно и жизненно убеждающую индивидуальность. Заставить читателя любить, ненавидеть и размышлять вместе с автором и его персонажами.

К слову сказать, подобные сомнения и тревоги не оставляют Юрия Бондарева и сегодня, по крайней мере до того кульминационного пункта, признается писатель, когда уже написана половина каждой новой книги и литературные герои прожили в рукописи половину своей жизни.

Пережив сомнения, неудовлетворенность собой, сладость и горечь овладения новой формой и не испытав при этом облегчения, Бондарев нашел в себе мужество не отступить от поставленной цели, не сложил оружия. Он любил эту лирическую, написанную светлыми и мягкими красками повесть за то, что в ней воплотилась «дерзость преодоления самого себя», что стала она не простой, но крайне необходимой школой, научила справляться с трудностями, встающими на пути профессионального литератора.

А трудности возникли сразу же и «по вине» самого автора, решившего на завеяомо невыгодном, не таящем в себе ничего романтического и героического материале исследовать драматизм нравственного становления юных командиров. Были они, эти юные командиры, всего только курсантами артиллерийского училища, рассчитанного на три года однообразной тыловой военной службы. И это как раз тогда, когда наши войска победно продвигались в глубь вражеской территории, штурмовали Зееловские высоты, форсировали Одер и Шпрее. Последние залпы в поверженном Берлине прозвучали без участия героев повести. После боев и походов Алексей Дмитриев, Борис Брянцев, Толя Дроздов и другие курсанты-фронтовики встречали победу не в кругу однополчан, а в учебных классах, в тихом провинциальном городке, вообще не видавшем войны.

В условиях изображаемого автором размеренного, по часам и минутам расписанного училищного режима, где всякого рода неожиданности и происшествия заведомо исключались строжайшим соблюдением дисциплины и раз навсегда установленного распорядка, нужно было найти особенно тугую пружину, чтобы возбудить конфликт, способный заинтересовать своей значительностью и новизной. Бондарев и не подумал использовать в качестве такой «пружины» нарушение желез-поп воинской регламентации. Его интересовали процессы нравственные и обстоятельства, их стимулирующие

Выбор, как видим, непростой и ко многому обязывающий. Особенно если принять во внимание профессиональную неопытность писателя, впервые обратившегося к большой прозаической форме. И хотя повесть получилась не очень значительной в художественном отношении, выбор автора имел известное общее значение: и пору, когда литераторы горячо спорили о типе современного романа, оперируя в основном понятиями «роман-судьба» и «роман-событие», Бондарев предложил наиболее, на мой взгляд, правомерное решение. Он написал произведение, в котором – намеренно ли, стихийно ли, это, в конце концов, не важно – отвергалась абсолютизация и тем более противопоставление этих двух типов романной формы. Он искал их общности и единено.

Если в событии, полагал Бондарев, не отражена человеческая судьба, художественное произведение теряет смысл. В свою очередь, если подразумевать под судьбой человеческие характеры, то они наиболее полно осуществляют, себя через событие. И дело тут не в масштабах происходящего с героем, а прежде всего в соотнесенности характера с обстоятельствами его существования. Своеобразие взаимного сцепления этих первоэлементов художественного произведения позволяет сулить об их содержательной, жанровообразующей функции.

Этот диалектический принцип вырабатывался уже в первой его повести. Источником драматизма Бондарев сделал не какие-либо чрезвычайные происшествия, а смену обстоятельств, их контрастную противоположность, заряженную противоречиями, разочарованиями, поисками, открытиями. Подчеркнуто бессобытийное течение училищной жизни, сменившее трагическое напряжение фронта, создало своего рода переломную ситуацию, потребовавшую от персонажей повести резкого изменения образа мышления, чувств, поведения, вызвало необходимость психологической адаптации, связанной иной раз с ломкой характеров, и не без проявления крайностей.

Ранние рассказы Юрия Бондарева

О рассказах Юрия Бондарева, которых у него несколько десятков, критика высказывалась не часто. Об этом можно только пожалеть. И потому, что автор написал немало хороших рассказов, и потому в особенности, что иные из них помогают лучше понять писателя, уловить преемственные связи его творчества с гуманистическими традициями отечественной литературы: до чрезвычайности обостренное чувство справедливости, высокую и требовательную человечность, которые он всегда полагал знаком и целью истинного искусства.

Первым опытом Бондарева в области крупных прозаических форм стала повесть «Юность командиров» (1956). Над нею он трудился «поразительно усидчиво и неутомимо», радуясь и огорчаясь, испытывая постоянный страх «перед неощутимым и как бы скрытым потемками концом работы, перед задуманными персонажами, которые, мнилось, не способны так долго жить на страницах книги».

На «землю» большой прозы он вступал томимый чувством робости. Снимая с полки увесистые книги, написанные классиками или его современниками, Бондарен каждый раз думал о том, сколько же надо знать и уметь, чтобы выстроить огромное здание романа или понести, заселить его живыми людьми, проникнуться их мыслями и переживаниями, связать их судьбы таким образом, чтобы идея развертывалась последовательной ненавязчиво. Ведь кроме таланта и эрудиции во всех областях человеческого знания автору нужно обладать еще и незаурядным терпением, волей, претворяя в плоть и кровь возникшие в воображении художественные образы, найти для каждого из действующих лиц такие обстоятельства существования, в которых истинные, порой для самого героя неведомые черты характера пришли бы в движение, сложились в цельную художественно и жизненно убеждающую индивидуальность. Заставить читателя любить, ненавидеть и размышлять вместе с автором и его персонажами.

К слову сказать, подобные сомнения и тревоги не оставляют Юрия Бондарева и сегодня, по крайней мере до того кульминационного пункта, признается писатель, когда уже написана половина каждой новой книги и литературные герои прожили в рукописи половину своей жизни.

Пережив сомнения, неудовлетворенность собой, сладость и горечь овладения новой формой и не испытав при этом облегчения, Бондарев нашел в себе мужество не отступить от поставленной цели, не сложил оружия. Он любил эту лирическую, написанную светлыми и мягкими красками повесть за то, что в ней воплотилась «дерзость преодоления самого себя», что стала она не простой, но крайне необходимой школой, научила справляться с трудностями, встающими на пути профессионального литератора.

А трудности возникли сразу же и «по вине» самого автора, решившего на завеяомо невыгодном, не таящем в себе ничего романтического и героического материале исследовать драматизм нравственного становления юных командиров. Были они, эти юные командиры, всего только курсантами артиллерийского училища, рассчитанного на три года однообразной тыловой военной службы. И это как раз тогда, когда наши войска победно продвигались в глубь вражеской территории, штурмовали Зееловские высоты, форсировали Одер и Шпрее. Последние залпы в поверженном Берлине прозвучали без участия героев повести. После боев и походов Алексей Дмитриев, Борис Брянцев, Толя Дроздов и другие курсанты-фронтовики встречали победу не в кругу однополчан, а в учебных классах, в тихом провинциальном городке, вообще не видавшем войны.

В условиях изображаемого автором размеренного, по часам и минутам расписанного училищного режима, где всякого рода неожиданности и происшествия заведомо исключались строжайшим соблюдением дисциплины и раз навсегда установленного распорядка, нужно было найти особенно тугую пружину, чтобы возбудить конфликт, способный заинтересовать своей значительностью и новизной. Бондарев и не подумал использовать в качестве такой «пружины» нарушение желез-поп воинской регламентации. Его интересовали процессы нравственные и обстоятельства, их стимулирующие

Выбор, как видим, непростой и ко многому обязывающий. Особенно если принять во внимание профессиональную неопытность писателя, впервые обратившегося к большой прозаической форме. И хотя повесть получилась не очень значительной в художественном отношении, выбор автора имел известное общее значение: и пору, когда литераторы горячо спорили о типе современного романа, оперируя в основном понятиями «роман-судьба» и «роман-событие», Бондарев предложил наиболее, на мой взгляд, правомерное решение. Он написал произведение, в котором – намеренно ли, стихийно ли, это, в конце концов, не важно – отвергалась абсолютизация и тем более противопоставление этих двух типов романной формы. Он искал их общности и единено.

Если в событии, полагал Бондарев, не отражена человеческая судьба, художественное произведение теряет смысл. В свою очередь, если подразумевать под судьбой человеческие характеры, то они наиболее полно осуществляют, себя через событие. И дело тут не в масштабах происходящего с героем, а прежде всего в соотнесенности характера с обстоятельствами его существования. Своеобразие взаимного сцепления этих первоэлементов художественного произведения позволяет сулить об их содержательной, жанровообразующей функции.

Этот диалектический принцип вырабатывался уже в первой его повести. Источником драматизма Бондарев сделал не какие-либо чрезвычайные происшествия, а смену обстоятельств, их контрастную противоположность, заряженную противоречиями, разочарованиями, поисками, открытиями. Подчеркнуто бессобытийное течение училищной жизни, сменившее трагическое напряжение фронта, создало своего рода переломную ситуацию, потребовавшую от персонажей повести резкого изменения образа мышления, чувств, поведения, вызвало необходимость психологической адаптации, связанной иной раз с ломкой характеров, и не без проявления крайностей.

Проблема запоздалого сожаления о несовершённом поступке.

Проблема запоздалого сожаления о несовершённом поступке. По Ю. В. Бондареву. И. П. Цыбулько 2020. Вариант 2

Стоит ли откладывать задуманное на потом? Какое чувство вызывают в человеке несовершённые поступки? Именно эти вопросы возникают при чтении текста русского советского писателя и сценариста Юрия Васильевича Бондарева.

Раскрывая проблему запоздалого сожаления о несовершённом поступке, автор ведёт повествование от первого лица. Каждый вечер, проходя по переулку, рассказчик видел единственное окно в ночи, которое притягивало его уютным зелёным светом. Он «представлял натопленную комнату, стеллажи, заставленные книгами по всем стенам», и в его воображении возникал образ милого «сутуловатого, в старческих добрых морщинах», одинокого учёного или писателя, «окружённого благословенным раем книг».

Однажды в герое возникло сильное желание зайти в этот маленький домик, чтобы познакомиться с близким ему по духу человеком. Он мог бы сказать, что ошибся номером, и познакомиться с человеком, удалившимся от суеты мирской, завязать дружеские отношения с интересным для него интеллигентом. Но герой не решился на этот поступок, не постучал в так манившую его своей таинственностью дверь. Позднее рассказчик очень сожалел о несовершённом поступке, потому что спустя некоторое время увидел в окно незнакомую женщину. В этот момент дом, и переулок, и окно представились ему ложными и незнакомыми. Он вдруг понял, что случилось несчастье, что его «воображаемый друг, тот седенький старичок с шаркающей походкой», к которому его так тянуло душевно, ушёл в мир иной. А этот человек был нужен рассказчику как близкий друг.

Оба примера: нерешительность рассказчика, не исполнившего своей мечты познакомиться с близким по духу человеком, и увиденная вместо старичка чужая, незнакомая женщина, дополняя друг друга, вызывают в читателе сожаление о том, что герой упустил шанс приобрести близкого по интересам друга, которого ему так не хватало.

Авторская позиция заключается в следующем: нерешительность иногда становится причиной сожаления. Не совершённые вовремя поступки заставляют позднее горько сожалеть о том, что упустил свой шанс и не реализовал свои желания и мечты.

Авторская позиция мне близка. Часто мы жалеем о том, что не можем вернуть упущенные возможности, так как происходит непоправимое. В рассказе К. Г. Паустовского «Телеграмма» Настя упустила возможность сказать своей матери тёплые слова о том, что мама самый близкий и родной человек для неё. Девушка не захотела ехать из Ленинграда в село Заборье, где доживала последние дни её старенькая мама. Она опоздала даже на похороны матери и горько сожалела о том, что не приезжала к матери, которую уже не вернуть. Девушка осталась с чувством непоправимой вины. Эта вина неизмеримой тяжестью лежала на её сердце.

В заключение хочу подчеркнуть, что нужно обладать решительностью и уметь воспользоваться данным судьбой шансом, чтобы потом не сожалеть о нереализованных возможностях.

(1) Кружила январская метелица, скрипели мёрзлые тополя в переулке, верховой ветер гремел железом, то и дело срывал снежную пыль с карнизов, нёс её вдоль побелённых заборов, над свежими сугробами, а оно, это единственное в ночи окно, светилось зелёным уютным пятном и, всегда одинаково яркое, тёплое, занавешенное, притягивало к себе, вызывало приятное ощущение неразгаданной тайны.

(2) Неизменно каждый вечер меня встречал в переулке этот домашний маячок в деревянном домике, загороженный занавеской огонёк настольной лампы, — и я представлял натопленную комнату, стеллажи, заставленные книгами по всем стенам, потёртый коврик на полу перед диваном, письменный стол, стеклянный абажур лампы, распространяющий оранжевый круг в полумраке, и кого-то, мило сутуловатого, в старческих добрых морщинах, кто одиноко жил там, окружённый благословенным раем книг, листал их ласкающими пальцами, ходил по комнате шаркающей походкой, думал, работал до глубокой ночи за письменным столом, ничего не требуя от мира, от суетных его удовольствий. (3)Но кто же он был — учёный, писатель? (4)Кто?

(5)Раз прошлой весной (в набухшей сыростью мартовской ночи всюду капало, тоненько звенели расколотые сосульки, фиолетовыми стёклышками отливали под месяцем незамёрзшие лужицы на мостовой) я глядел на знакомое окно, на ту же зеленовато-тёплую, освещённую изнутри занавеску, испытывая необоримое чувство. (6)Мне хотелось подойти, постучать в стекло, увидеть колыхание отодвинутой занавески и его знакомое в моём воображении лицо, иссечённое сеточкой морщин вокруг прищуренных глаз, увидеть стол, заваленный листами бумаги, внутренность комнатки, заполненной книгами, коврик на полу. (7)Мне хотелось сказать, что я, наверное, ошибся номером дома, никак не найду нужную мне квартиру — примитивно солгать, чтобы хоть мельком заглянуть в пленительный этот воздух чистоплотного его жилья и работы в окружении книг — казалось, единственных его друзей.

(8)Но я не решился, не постучал. (9)И позднее не мог простить себе этого.

(10)Нет, спустя два месяца ничего не изменилось, всё было по-прежнему, а в тихоньком переулке была весна, майский вечер медленно темнел в глубине замоскворецких двориков; среди свежей молодой зелени зажигались фонари над заборами, майский жук с гудением потянул из дворика, ударился о стекло фонарного колпака, упал на тротуар, замер, потом задвигал ошеломлённо лапками, пытаясь перевернуться. (11)Тогда я помог ему, сказав зачем-то: «Что ж ты. * (12)Он пополз по тротуару к стене дома, к водосточной трубе (она была в трёх шагах от окна), а я почувствовал какое-то внезапное неудобство, глянувшее на меня из майских сумерек.

(13)Окно в домике не горело. (14)Оно было как провал.

(15) Что случилось?

(16) Я дошёл до конца переулка, постоял на углу, вернулся, надеясь увидеть знакомый свет в окне. (17)Но окно сумрачно отблёскивало стёклами, занавеска висела неподвижно, не теплилось на ней преоранжевое зарево, как бывало по вечерам, и в один миг всё стало неприютным, и показалось, что там, в невидимой этой комнатке, произошло несчастье.

(18)С беспокойством я опять дошёл до угла и, уже подсознательно торопясь, вернулся в переулок. (19)Я внушал себе, что сейчас вспыхнет зелёный свет на занавеске и всё в переулке станет обыденным, умиротворённым.

(20) Свет в окне не зажёгся.

(21) А на следующий день я почти бегом завернул по дороге домой в соседний переулок, и здесь неожиданное открытие поразило меня. (22)Окно было распахнуто, занавеска отдёрнута, выказывая нутро комнаты, книжные полки, какую-то карту на стене, — всё это впервые увидел я, не раз представляя моего неизвестного друга за вечерней работой.

(23) Пожилая женщина с мужским лицом и мужской причёской стояла у письменного стола и смотрела в пространство отсутствующими глазами.

(24) Тотчас она заметила меня, рывком задёрнула занавеску — и шершавый холодок вполз в мою душу. (25)И дом, и переулок, и окно представились мне ложными, незнакомыми.

(26)И я понял, что случилось несчастье, что мой воображаемый друг, тот седенький старичок с шаркающей походкой, к которому так тянуло меня душевно, был нужен мне как близкий друг.

По Ю. В. Бондареву

«Лейтенантская проза» – Юрий Бондарев

Юрий Васильевич Бондарев один из немногих представителей «лейтенантской прозы», который все еще с нами, среди живущих. Родившийся в 1924 году он пережил Великую Отечественную войну, воюя в дивизионной артиллерии. Многим из нас известны фильмы, поставленные по его книгам, это и «Батальоны просят огня», и «Горячий снег», и «Берег». Также Бондарев был соавтором сценария к знаменитой на весь мир киноэпопее Юрия Озерова «Освобождение». Произведения автора были переведены более чем на 70 языков мира, а последний роман «Без милосердия» был издан автором в 2004 году. В настоящее время писатель живет и работает в Москве.

8 сентября 2004 года постановлением Волгоградского городского Совета народных депутатов за большой личный вклад в формирование образа города-героя Волгограда, как центра воинской славы России, а также вклад в сохранение исторической памяти героев Сталинградской битвы Юрию Васильевичу Бондареву было присвоено звание «Почетный гражданин города-героя Волгограда». Именно под Сталинградом в 1942 году начался боевой путь будущего известного писателя.

Юрий Бондарев родился 15 марта 1924 года в Оренбургской области в городе Орске. Его отцом был Бондарев Василий Васильевич (1896-1988), работавшим адвокатом, народным следователем, административным работником. Матерью была Бондарева Клавдия Иосифовна (1900-1978). Скорее всего, своим долголетием писатель обязан именно своему отцу. В настоящее время писателю 89 лет. Юрий Бондарев женат, имеет двух дочерей.

В 1931 году семья Бондаревых перебралась в Москву и поселилась в Замоскворечье. Здесь будущий писатель обучался в 516-й средней школе. Как и многие мальчишки его поколения, он увлекался футболом, катанием на коньках, голубями. При этом уже тогда достаточно большое место в сфере его интересов занимали книги, чему во многом способствовала его мать, которая часто читала сыну по вечерам вслух и смогла привить Юрию любовь к русской классической литературе.

Как и для многих молодых людей своего поколения главным испытаниям характера и главным событием всей жизни для Юрия Бондарева стала война. В 1941 году, будучи комсомольцем, будущий писатель совместно с тысячами молодых москвичей принимал участие в строительстве полосы оборонительных укреплений под Смоленском. После этого была эвакуация из столицы, уже в эвакуации Бондарев заканчивает 10 класс школы. Летом 1942 года он был направлен на учебу во 2-е Бердичевское пехотное училище, которое в тот момент размещалось в городе Актюбинск. Уже в октябре 1942 года курсанты данного училища была направлены под Сталинград, на поля грандиозного сражения. В звании младшего лейтенанта Бондарев был назначен командиром минометного расчета в составе 308-го полка 98-й стрелковой дивизии.

Уже после войны, вспоминая те события, Бондарев говорил: «Я и сейчас хорошо помню те сернистые ожоги стужи в степях под Сталинградом, ледяной холод орудий, которые за ночь мороз так прокалил, что холод металла чувствовался даже сквозь рукавицы. Помню жаркий газ от горячего казенника, пороховую вонь стреляных гильз, пустынное безмолвие звездного неба в ночное время. В моей памяти навсегда сохранились воспоминания о запахе твердого и мерзлого, как камень, хлеба, сухарей, а также несказанный аромат солдатской «пшенки» в фиолетовости холодного зимнего рассвета».

Во время боев под Котельниковским Юрий Бондарев был контужен, получил легкое ранение в спину и обморожение. После окончания лечения в госпитале он служил командиром орудия в составе 23-й Киевско-Житомирской дивизии. Принимал участие в форсировании Днепра и освобождении столицы Украины. Во время боев за Житомир он был ранен повторно и снова оказался в госпитале. Начиная с января 1944 года, Юрий Бондарев воевал в рядах 121-й Краснознаменной Рыльско-Киевской стрелковой дивизии на границе с Чехословакией и в Польше. В октябре 1944 года был направлен на учебу в Чкаловское училище зенитной артиллерии и после его завершения в декабре 1945 года был признан ограниченно годным к военной службе и демобилизован из армии по ранениям.

Фронтовой путь будущего писателя был отмечен орденами и медалями. Юрий Бондарев был награжден орденом Отечественной войны I степени, двумя самыми почитаемыми солдатскими медалями «За отвагу», медалями «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией», рядом польских наград. На войне писатель вступил в коммунистическую партию и оставался верен ей до ее ликвидации в 1991 году. Примечательно, что в том же 1991 году Юрий Бондарев подписал обращение «Слово к народу». Авторы данного обращения, которое было напечатано в газете «Советская Россия», обращались к гражданам страны с критикой Михаила Горбачева и Бориса Ельцина, призывали предотвратить распад страны и создавать оппозиционные движения.

Именно во время нахождения на фронтах Великой Отечественной войны в сознание Юрия Бондарева окончательно вошли ясные и кристально чистые заповеди любви к Родине, порядочности, верности. Ведь в бою все было очевидно и предельно обнажено: что есть добро, а что есть зло. При этом каждый волей неволей оказывался перед выбором и делал его раз и навсегда. Юрий Бондарев еще тогда навсегда избрал для себя берег человеческой порядочности. И тогда же на войне он понял, что «человек рождается для любви, а не для ненависти». Эти слова автор вложил в уста одного из героев своей повести «Батальоны просят огня». Основной темой и проблематикой его произведений на протяжении всей карьеры была проблема нравственного выбора (как в военное, так и в мирное время), поиск человеком своего места в мире.

Впервые печататься Юрий Бондарев начал практически сразу же после войны. Уже в 1949 году первые рассказы писателя начали выходить в популярных журналах «Смена», «Огонек», «Октябрь». В 1951 году он окончил московский Литературный институт им. Горького. В этом же году его приняли в Союз писателей. В 1953 году вышел первый его авторский сборник рассказов «На большой реке». Довольно скоро Юрий Бондарев стал одним из наиболее печатающихся авторов. Из-под его пера вышли романы «Тишина» (1962), «Двое» (1964), «Горячий снег» (1969), «Берег» (1975), Выбор (1980), «Игра» (1985), «Искушение» (1991), «Непротивление» (1996), «Бермудский треугольник» (1999), «Без милосердия» (2004). А также большое количество повестей: «Юность командиров» (1956), «Батальоны просят огня» (1957), «Последние залпы» (1959), «Родственники» (1969) и многие другие произведения.

В произведениях автора открывается незабытое прожитое, что заставляет многих литературоведов говорить о Юрии Бондареве, как о живом классике русской литературы. Его произведения и герои стали нравственным ориентиром для многих поколений жителей нашей страны. В своих книгах на военную тематику Бондарев показывает героизм советских солдат и офицеров, раскрывая их неизменную верность народу и Родине, показывая читателю их психологию.

Многие десятки лет писатель продолжает работать над циклом миниатюр, получившим название «Мгновения». В этой своей литературной работе он предстает перед читателем, как мыслитель, романтик и философ. За все годы творчества произведения автора были переведены на более чем 70 языков, а всего с 1958 по 1980 годы за рубежом было опубликовано 130 его произведений. Выставка, которая была развернута в здании бывшей «Ленинки» к 80-летнему юбилею писателя, не смогла вместить всех имеющихся в фондах библиотеки книг Юрия Бондарева.

Неоднократно по его произволениям снимались художественные фильмы. Также он стал сооватором сценария киноэпопеии «Освобождение», которая рассказывала о глобальных событиях Великой Отечественной войны. Данный фильм только в СССР за 2 года посмотрело 350 млн. зрителей. Как один из создателей данной киноэпопеи в 1972 году Юрий Бондарев был удостоен Ленинской премии.

Помимо этого труд писателя был отмечен многими общественными и государственными наградами. Так он являлся лауреатом Ленинской премии (1972 год), 2-х Государственных премий СССР (1974 и 1983 год – за свои романы «Берег» и «Выбор»), Государственной премии РСФСР (1975 год – за сценарий кинофильма «Горячий снег»), в 1984 году писатель стал Героем Социалистического Труда. Также он лауреат премий Александра Невского, Льва Толстого, В. К. Тредиаковского, международной премии имени М. Шолохова. Награжден золотой медалью А. А. Фадеева, орденом «Большая Звезда Дружбы народов» (Германия) и многими другими наградами иностранных государств.

Стоит отметить, что Юрий Бондарев достаточно жестко оценивает современную российскую действительность. По его словам, мы живем в безвременье, время без больших идей, без нравственности и естественной доброты, без защитительной стыдливости и скромности. «Наша свобода – это свобода плевка в свое прошлое, настоящее и будущее, в святое, неприкосновенное, чистое. ». Но при этом писатель не теряет веры в будущее России, он убежден в том, что даже в очень страшной трагедии есть место надежде.

Интересные факты из биографии:

В свое время Юрий Бондарев вышел из редакционной коллегии журнала «Наш современник» в знак протеста против того, что в журнале был опубликован роман Александра Солженицына «Октябрь Шестнадцатого».

В 1994 году писатель отказался принимать из рук Б. Н. Ельцина орден «Дружбы народов». Свою позицию он выразил в телеграмме на имя первого президента России, в которой указал: «Сегодня это уже не поможет доброму согласию и дружбе народов нашей великой страны».

Ранние рассказы Юрия Бондарева: сочинение

… И если на то будет Воля Твоя, то оставь меня на некоторое время в этой моей скромной и, конечно, грешной жизни, потому что в родной моей России я узнал много печали ее, но еще не узнал до конца земную красоту, таинственность ее, чудо ее и прелесть.

Но дано ли будет это познание несовершенному разуму?

Море гремело пушечными раскатами, било в мол, взрывалось снарядами по одной линии. Обдавая соленой пылью, фонтаны взлетали выше здания морского вокзала. Вода опадала и снова катилась, обрушиваясь на мол, и фосфорно вспыхивала извивающейся шипящей горой исполинская волна. Сотрясая берег, она ревела, взлетала к лохматому небу, и было видно, как в бухте мотало на якорях трехмачтовый парусник «Альфа», раскачивало, бросало из стороны в сторону, накрытые брезентом, без огней, катера у причалов. Две шлюпки с проломанными бортами выкинуло на песок. Кассы морского вокзала наглухо закрыты, везде пустынность, ни единого человека на ненастном ночном пляже, и я, продрогнув на сатанинском ветру, кутаясь в плащ, шел в хлюпающих ботинках, шел один, наслаждаясь штормом, грохотом, залпами гигантских разрывов, звоном стекол разбитых фонарей, солью брызг на губах, в то же время чувствуя, что происходит какое-то апокалипсическое таинство гнева природы, с неверием помня, что еще вчера была лунная ночь, море спало, не дышало, было плоско как стекло.

Не напоминает ли все это человеческое общество, которое в непредугаданном общем взрыве может дойти до крайнего неистовства?

На рассвете после боя

Всю жизнь память задавала мне загадки, выхватывая, приближая часы и минуты из военного времени, будто готово быть со мной неразлучно. Сегодня вдруг явилось раннее летнее утро, расплывчатые силуэты подбитых танков и около орудия два лица, заспанных, в пороховой гари, одно пожилое, хмурое, другое совсем мальчишеское, – увидел эти лица до того выпукло, что почудилось: не вчера ли мы расстались? И дошли до меня их голоса, как если бы они звучали в траншее, в нескольких шагах:

– Утянули, а? Вот фрицы, тудыть иху муху! Восемнадцать танков наша батарея подбила, а восемь осталось. Вон, считай… Десять, сталыть, утянули ночью. Тягач всю ночь в нейтралке гудел.

– Как же это? И мы – ничего.

– «Как, как». Раскакался! Зацеплял тросом и тянул к себе.

– И вы не видели? Не слышали?

– Почему не видели, не слышали? Видели и слышали. Я вот всю ночь мотор в лощине слыхал, когда ты дрых. И движение там было. Поэтому пошел, капитану доложил: никак, опять атаковать ночью или к утру готовятся. А капитан говорит: подбитые свои танки утягивают. Да пусть, говорит, все равно не утащат, скоро вперед пойдем. Сталыть, двинем скоро, школьная твоя голова!

– Ах, здорово! Веселей будет! Надоело тут, в обороне. Страсть надоело…

– То-то. Глуп ты еще. До несуразности. Наступление вести – не задом трясти. Весело на войне только дуракам бывает и таким гусарам, как ты…

Странно, в памяти осталась фамилия пожилого солдата, дошедшего со мной до Карпат. Фамилия же молодого исчезла, как исчез он сам в первом бою наступления, зарытый в конце той самой лощины, откуда немцы ночью вытягивали свои подбитые танки. Фамилия пожилого солдата была Тимофеев.

Не любовь, а боль

– Вы спрашиваете, что такое любовь? Это начало и конец всего на белом свете. Это рождение, воздух, вода, солнце, весна, снег, страдание, дождь, утро, ночь, вечность.

– Не слишком ли романтично в наше-то время? Красота и любовь – истины архаичные в век стрессов и электроники.

– Вы ошибаетесь, мой друг. Есть четыре непоколебимые истины, лишенные интеллектуального кокетства. Это рождение человека, любовь, боль, голод и смерть.

– Я с вами не согласен. Все относительно. Любовь потеряла чувства, голод стал средством лечения, смерть – перемена декораций, как думают многие. Осталась нерушимой боль, которая может объединить всех… не очень здоровое человечество. Не красота, не любовь, а боль.

Муж бросил меня, и я осталась с двумя детьми, но из-за моей болезни их воспитывали мои отец и мать.

Помню, когда я была в доме родителей, мне не спалось. Я вышла на кухню, чтобы покурить, успокоиться. А на кухне горел свет, и там был отец. Он писал какую-то работу по ночам и тоже вышел на кухню покурить. Услышав мои шаги, он обернулся, и лицо его показалось таким усталым, что я подумала: что он болен. Мне стало так жаль его, что я сказала: «Вот, папа, мы с тобой оба не спим и оба мы с тобой несчастливы». – «Несчастливы? – повторил он и посмотрел на меня, вроде бы ничего не понимая, заморгал добрыми глазами. – Что ты, милая! О чем ты. Все живы, все в сборе в моем доме – вот я и счастлив!» Я всхлипнула, а он обнял меня, как маленькую. Чтоб были все вместе – ему больше ничего не нужно было, и он готов был ради этого работать день и ночь.

А когда я уезжала к себе на квартиру, они, мать и отец, стояли на лестничной площадке, и плакали, и махали, и повторяли мне вслед: «Мы любим тебя, мы любим тебя…» Как много и мало нужно человеку для счастья, не правда ли?

Лежал при синеватом свете ночника, никак не мог заснуть, вагон несло, качало среди северной тьмы зимних лесов, мерзло визжали колеса под полом, будто потягивало, тянуло постель то вправо, то влево, и было мне тоскливо и одиноко в холодноватом двухместном купе, и я торопил бешеный бег поезда: скорей, скорей домой!

И вдруг поразился: о как часто я ожидал тот или иной день, как неблагоразумно отсчитывал время, подгоняя его, уничтожая его одержимым нетерпением! Чего я ожидал? Куда я спешил? И показалось, что почти никогда в прожитой молодости я не жалел, не осознавал утекающего срока, словно бы впереди была счастливая беспредельность, а та каждодневная земная жизнь – замедленная, ненастоящая – имела лишь отдельные вехи радости, все остальное представлялось настоящими промежутками, бесполезными расстояниями, прогонами от станции к станции.

Я неистово торопил время в детстве, ожидая день покупки перочинного ножа, обещанного отцом к Новому году, я с нетерпением торопил дни и часы в надежде увидеть ее, с портфельчиком, в легоньком платьице, в белых носочках, аккуратно ступающую по плитам тротуара мимо ворот нашего дома. Я ждал того момента, когда она пройдет возле меня, и, омертвев, с презрительной улыбкой влюбленного мальчика наслаждался высокомерным видом ее вздернутого носа, веснушчатого лица, и затем с той же тайной влюбленностью долго провожал глазами две косички, раскачивающиеся на прямой напряженной спине. Тогда ничего не существовало кроме кратких минут этой встречи, как не существовало и в юности реального бытия тех прикосновений, стояния в подъезде около паровой батареи, когда я ощущал сокровенное тепло ее тела, влагу ее зубов, ее податливые губы, вспухшие в болезненной неутоленности поцелуев. И мы оба, молодые, сильные, изнемогали от неразрешенной до конца нежности, как в сладкой пытке: ее колени прижаты к моим коленям, и, отрешенные от всего человечества, одни на лестничной площадке, под тусклой лампочкой, мы были на последней грани близости, но не переступали эту грань – нас сдерживала стыдливость неопытной чистоты.

Читать онлайн “Мгновения. Рассказы (сборник)” автора Бондарев Юрий Васильевич – RuLit – Страница 1

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

© Ю. В. Бондарев, 2014

© Издательство ИТРК, 2014

Жизнь есть мгновение,

Мгновение есть жизнь.

… И если на то будет Воля Твоя, то оставь меня на некоторое время в этой моей скромной и, конечно, грешной жизни, потому что в родной моей России я узнал много печали ее, но еще не узнал до конца земную красоту, таинственность ее, чудо ее и прелесть.

Но дано ли будет это познание несовершенному разуму?

Море гремело пушечными раскатами, било в мол, взрывалось снарядами по одной линии. Обдавая соленой пылью, фонтаны взлетали выше здания морского вокзала. Вода опадала и снова катилась, обрушиваясь на мол, и фосфорно вспыхивала извивающейся шипящей горой исполинская волна. Сотрясая берег, она ревела, взлетала к лохматому небу, и было видно, как в бухте мотало на якорях трехмачтовый парусник «Альфа», раскачивало, бросало из стороны в сторону, накрытые брезентом, без огней, катера у причалов. Две шлюпки с проломанными бортами выкинуло на песок. Кассы морского вокзала наглухо закрыты, везде пустынность, ни единого человека на ненастном ночном пляже, и я, продрогнув на сатанинском ветру, кутаясь в плащ, шел в хлюпающих ботинках, шел один, наслаждаясь штормом, грохотом, залпами гигантских разрывов, звоном стекол разбитых фонарей, солью брызг на губах, в то же время чувствуя, что происходит какое-то апокалипсическое таинство гнева природы, с неверием помня, что еще вчера была лунная ночь, море спало, не дышало, было плоско как стекло.

Не напоминает ли все это человеческое общество, которое в непредугаданном общем взрыве может дойти до крайнего неистовства?

На рассвете после боя

Всю жизнь память задавала мне загадки, выхватывая, приближая часы и минуты из военного времени, будто готово быть со мной неразлучно. Сегодня вдруг явилось раннее летнее утро, расплывчатые силуэты подбитых танков и около орудия два лица, заспанных, в пороховой гари, одно пожилое, хмурое, другое совсем мальчишеское, – увидел эти лица до того выпукло, что почудилось: не вчера ли мы расстались? И дошли до меня их голоса, как если бы они звучали в траншее, в нескольких шагах:

– Утянули, а? Вот фрицы, тудыть иху муху! Восемнадцать танков наша батарея подбила, а восемь осталось. Вон, считай… Десять, сталыть, утянули ночью. Тягач всю ночь в нейтралке гудел.

– Как же это? И мы – ничего.

– «Как, как». Раскакался! Зацеплял тросом и тянул к себе.

– И вы не видели? Не слышали?

– Почему не видели, не слышали? Видели и слышали. Я вот всю ночь мотор в лощине слыхал, когда ты дрых. И движение там было. Поэтому пошел, капитану доложил: никак, опять атаковать ночью или к утру готовятся. А капитан говорит: подбитые свои танки утягивают. Да пусть, говорит, все равно не утащат, скоро вперед пойдем. Сталыть, двинем скоро, школьная твоя голова!

– Ах, здорово! Веселей будет! Надоело тут, в обороне. Страсть надоело…

– То-то. Глуп ты еще. До несуразности. Наступление вести – не задом трясти. Весело на войне только дуракам бывает и таким гусарам, как ты…

Странно, в памяти осталась фамилия пожилого солдата, дошедшего со мной до Карпат. Фамилия же молодого исчезла, как исчез он сам в первом бою наступления, зарытый в конце той самой лощины, откуда немцы ночью вытягивали свои подбитые танки. Фамилия пожилого солдата была Тимофеев.

Не любовь, а боль

– Вы спрашиваете, что такое любовь? Это начало и конец всего на белом свете. Это рождение, воздух, вода, солнце, весна, снег, страдание, дождь, утро, ночь, вечность.

– Не слишком ли романтично в наше-то время? Красота и любовь – истины архаичные в век стрессов и электроники.

– Вы ошибаетесь, мой друг. Есть четыре непоколебимые истины, лишенные интеллектуального кокетства. Это рождение человека, любовь, боль, голод и смерть.

– Я с вами не согласен. Все относительно. Любовь потеряла чувства, голод стал средством лечения, смерть – перемена декораций, как думают многие. Осталась нерушимой боль, которая может объединить всех… не очень здоровое человечество. Не красота, не любовь, а боль.

Муж бросил меня, и я осталась с двумя детьми, но из-за моей болезни их воспитывали мои отец и мать.

Помню, когда я была в доме родителей, мне не спалось. Я вышла на кухню, чтобы покурить, успокоиться. А на кухне горел свет, и там был отец. Он писал какую-то работу по ночам и тоже вышел на кухню покурить. Услышав мои шаги, он обернулся, и лицо его показалось таким усталым, что я подумала: что он болен. Мне стало так жаль его, что я сказала: «Вот, папа, мы с тобой оба не спим и оба мы с тобой несчастливы». – «Несчастливы? – повторил он и посмотрел на меня, вроде бы ничего не понимая, заморгал добрыми глазами. – Что ты, милая! О чем ты. Все живы, все в сборе в моем доме – вот я и счастлив!» Я всхлипнула, а он обнял меня, как маленькую. Чтоб были все вместе – ему больше ничего не нужно было, и он готов был ради этого работать день и ночь.

Ссылка на основную публикацию
×
×