«Поэзия заговоров и заклинаний» в творчестве Сологуба, Белого, Бальмонта: сочинение

Сочинение на тему «Поэзия заговоров и заклинаний в творчестве Сологуба, Белого, Бальмонта»

Все тайники моей души полны
Безмолвных слов, и снов, и воздыханья,
И слышно мне, как будто трепетанья
Проносятся на крыльях тишины…

Общая мистическая атмосфера Серебряного века оказала влияние на творчество почти всех поэтов-символистов. Особенно нужно отметить А. Белого, К. Бальмонта и Ф. Сологуба.

На квартире у Сологуба, как вспоминают его современники, проходили очень интересные литературные вечера, так сказать, с мистическим уклоном. Хозяин читал там своего «Мелкого беса» и начало «Навьих чар». В «Навьих чарах» Сологуб предполагал вывести Христа как светского господина. Но до этого в романе дело не дошло. Видимо, автор одумался. Значит, несмотря на свою творческую раскованность, Сологуб все же не лишен был религиозного страха. Он иногда даже как бы заискивал перед Богом:

Я верю в творящего Бога,
В святые завесы небес,
Я верю, что явлено много
Бездумному миру чудес.
Но высшее чудо на свете,
Великий источник утех —
Блаженно-невинные дети,
Их тихий и радостный смех.

Известно, что поэту вообще был приятен образ ребенка, полуотстоящего от реальной жизни. В одном из рассказов, как символ ужаса в хаосе жизни, некий мальчик ненавидит жизнь и смех, мечтает о звездах, где живут звери, и никто никогда не смеется.

После смерти своей сестры Сологуб ощутил вселенское одиночество, у него наступил перелом в творчестве. С этой поры его все стали считать колдуном, ворожесм, ставленником нечистой силы. Он действительно забормотал, словно ворожей:

— Смертерадостный, — называли его.
— Рыцарь Смерти, — называла я.

Публично он признавался, что полюбил ту, чье имя написано с большой буквы,— Смерть.

Друзья-поэты относились к Сологубу сочувственно, в отличие от широкой публики. Они считали, что он «фокусничает»:

Белей лилий лала
Была бела ты и ала.

Но здесь дело не в фокусах. Сам Сологуб очень серьезно относился к своим поэтическим опытам. Он подыскивал нежные слова для обозначения смерти. Он рисовал сюжеты, в которых она приходила к нему под окно и просила, чтобы брат ее Сон открыл ей двери. Она устала: «Я косила целый день…» Она хотела накормить своих голодных смертенышей… Все это очень походит на заклинание Смерти.

Поэт Бальмонт в своем мистическом мироощущении был гораздо светлее. Ему нравилось иметь дело с фольклорной стороной этого поветрия тех лет. Вот его типичное стихотворение на эту тему «Домовой»:

Неуловимым виденьем, неотрицаемым взором,
Он таится на плоскости стен,
Ночью в хозяйских строениях бродит дозором,
Тайною веет, и волю свевает,
Умы забирает
В домовитый свой плен…

Но концовка стихотворения Бальмонта все равно сводится к просьбе о защите от злых духов:

… Ухватился за горло живого и шепчет так глухо
О тяготах земных.
Отойди, отойди, Домовой!

«Мистический плащ» настойчиво примерял и Андрей Белый:

Сердце вещее радостно чует
Призрак близкой священной войны.
Пусть холодная вьюга бунтует —
Мы храним наши белые сны…

Так писал он в послании другу-поэту С. Соловьеву.

Черты ворожея и колдуна часто проступали на его лице во время публичных выступлений. Он, по воспоминаниям очевидцев, резко вскакивал со стула и начинал исступленно декламировать:

Золотому блеску верил,
А умер от солнечных стрел,
Думой века измерил,
А жизнь прожить не сумел.

Если для Сологуба мистика была отдушиной в его вечном страхе перед жизнью и смертью (его герой находился где-то посередине), а для Бальмонта — заступницей, то Андрей Белый выражал в мистике незадачливость и одиночество своей жизни. Кстати, игра в мистику, особенно для талантливых поэтов, опасна: Белый «наворожил» себе смерть от солнечного удара, Бальмонт — муки совести перед смертью, Сологуб — дьявольски суровый и озлобленный «последний бал» жизни.

Но для читателей эта сторона творчества поэтов Серебряного века — увлекательное чтение. А для литературных критиков — еще одна возможность обозначить духовное развитие русского Ренессанса.

Александр Блок – Поэзия заговоров и заклинаний

Александр Блок – Поэзия заговоров и заклинаний краткое содержание

Поэзия заговоров и заклинаний – читать онлайн бесплатно ознакомительный отрывок

Поэзия заговоров и заклинаний

То, что было живой необходимостью для первобытного человека, современные люди должны воссоздавать окольными путями образов. Непостижимо для нас древняя душа ощущает как единое и цельное все то, что мы сознаем как различное и враждебное друг другу. Современное сознание различает понятия: жизнь, знание, религия, тайна, поэзия; для предков наших все это – одно, у них нет строгих понятий. Для нас – самая глубокая бездна лежит между человеком и природой; у них – согласие с природой исконно и безмолвно; и мысли о неравенстве быть не могло. Человек ощущал природу так, как теперь он ощущает лишь равных себе людей; он различал в ней добрые и злые влияния, пел, молился и говорил с нею, просил, требовал, укорял, любил и ненавидел ее, величался и унижался перед ней; словом, это было постоянное ощущение любовного единения с ней – без сомнения и без удивления, с простыми и естественными ответами на вопросы, которые природа задавала человеку. Она, так же как он, двигалась и жила, кормила его как мать-нянька, и за это он относился к ней как сын-повелитель. Он подчинялся ей, когда чувствовал свою слабость; она подчиняла его себе, когда чувствовала свою силу. Их отношения принимали формы ежедневного обихода. Она как бы играла перед ним в ясные дни и задумывалась в темные ночи; он жил с нею в тесном союзе, чувствуя душу этого близкого ему существа с ее постоянными таинственными изменами и яркими красками.

Только постигнув древнюю душу и узнав ее отношения к природе, мы можем вступить в темную область гаданий и заклинаний, в которых больше всего сохранилась древняя сущность чужого для нас ощущения мира. Современному уму всякое заклинание должно казаться порождением народной темноты: во всех своих частях оно для него нелепо и странно. Так некогда относилась к нему и наука. Сахаров излагал заговоры отчасти с нравоучительной целью[1] – чтобы остеречь от обмана; но даже точная наука убедилась, теперь в практической применимости заклинаний, после того как был открыт факт внушения. Сверх того, заговоры, а с ними вся область народной магии и обрядности, оказались тою рудой, где блещет золото неподдельной поэзии; тем золотом, которое обеспечивает и книжную «бумажную» поэзию – вплоть до наших дней. Вот почему заговоры приобрели психологический, исторический и эстетический интерес и тщательно собираются и исследуются.

Мы должны воссоздать ту внешнюю обстановку и те душевные переживания, среди которых могли возникнуть заговоры и заклинания; для этого необходимо вступить в лес народных поверий и суеверий и привыкнуть к причудливым и странным существам, которые потянутся к нам из-за каждого куста, с каждого сучка и со дна лесного ручья. Древний человек живет, как в лесу, в мире, исполненном существ – добрых и злых, воплощенных, и призрачных. Каждая былинка – стихия, и каждая стихия смотрит на него своим взором, обладает особым лицом и нравом, как и он. Подобно человеку, она преследует какие-то цели и обладает волей, душа ее сильна или слаба, темна или светла. Она требует пищи и сна, говорит человечьим языком. Водяной зол и капризен – он назло затопляет низины и пускает ко дну корабли. Русалка, бросаясь на купающуюся девушку, спрашивает: «Полынь или петрушка?» Услыхав ответ: «Полынь!», русалка убегает с криком: «Сама ты сгинь!» Но когда девушка ответит: «Петрушка!», русалка весело кричит: «Ах ты, моя душка!» – и щекочет девушку до смерти (это поверье в ходу и у великороссов и у малороссов). Ветер переносит болезни и вести. В Западной Руси, Литве и Польше есть поверье, что мор – это ветер: моровая женщина всовывает руку в окно или в дверь избы и намахивает смерть красным платком. Но любовь и смерть одинаково таинственны там, где жизнь проста; потому девушка насылает любовь, когда машет рукавами, по малороссийской песне:

Читайте также:  Основные настроения поэзии Константина Бальмонта: сочинение

Иде дивка дорогою, чохлами махае,
А за нею казаченко важенько здихае,
Ой, перестань дивченонько чохлами махать,
Ой, хай же я перестану важенько здихать!

В этом ветре, который крутится на дорогах, завивая снежные столбы, водится нечистая сила. Человек, застигнутый вихрем в дороге, садится, крестясь, на землю. В вихревых столбах ведьмы и черти устраивают поганые пляски и свадьбы; их можно разогнать, если бросить нож в середину вихря: он втыкается в землю, – и поднявший его увидит, что нож окровавлен. Такой нож, «окровавленный вихрем», необходим для чар и заклятий любви, его широким лезвием осторожно вырезают следы, оставленные молодицей на снегу. Так, обходя круг сказаний о вихре, мы возвращаемся к исходной точке и видим, что в зачарованном кольце жизни народной души, которая до сих пор осталась первобытной, необычайно близко стоят мор, смерть, любовь – темные, дьявольские силы.

В хаосе природы, среди повсюду протянутых нитей, которые прядут девы Судьбы, нужно быть поминутно настороже; все стихии требуют особого отношения к себе, со всеми приходится вступать в какой-то договор, потому что все имеет образ и подобие человека, живет бок о бок с ним не только в поле, в роще и в пути, но и в бревенчатых стенах избы. Травы, цветы, птицы возбуждают к себе заботу и любовь; известно, что народ бережет голубей; они называются «ангелами божьими» в одной казанской легенде. «Есть трава именем Архангел», – говорит народный травник. В белорусском травнике с необычайной нежностью описывается трава «тихоня»: «растеть окала зелини, листички маленькие рядышкым, рядышкым, твяточик сининький. Растеть окала земли, стелитца у разные сторыны». Иногда такие описания совсем благоговейны, трава в описании лечебника представляется как хрупкое живое существо: «трава везде растет по пожням и по межникам и по потокам; листье расстилается по земле. Кругом листков рубежки, а из нее на середине стволик, тощий, прекрасен, а цвет у него желт; и как отцветет, то пух станет тапочкою, а как пух сойдет со стволиков, то станут плешки; а в корне и в листу и в стволике, как сорвешь, в них беленько». – Какое-то непонятное сочувствие рождается даже к страшному чудовищу – змею; этот огненный летун летал по ночам на деревни и портил баб; но вот он умер и безвреден, и сейчас же становится своим, надо его похоронить. Такая странная запись сделана в одной деревушке Смоленской губернии: близ деревни околел змей-чудовище и лежал, распространяя зловоние. По совету знахаря, мальчики и девочки запрягли в тележечки петушков и курочек и возили землю на могилку змея, пока не засыпали его совсем. Рядом с этими домашними, обиходными известиями есть сведения о каких-то исполинских существах, внушающих к себе уважение своей величиной и отдаленностью: вся земля покоится на китах. Где-то обитают огромные Индрик-зверь и Стратим-птица. Все это настолько несомненно, что, например, не возникает даже вопроса, в действительности ли существуют такие киты, но только один вопрос: чем они питаются. Ответ: три больших кита и тридцать малых, на которых стоит земля, «находя на райское благоухание», берут от него десятую часть и «оттого сыты бывают». Чаще всего возникают вопросы, откуда что пошло, что естественно в быту, проникнутом идеями рода, говорит А. Н. Веселовский.[2] На эти вопросы отвечают бесчисленные legendes des origines – рассказы о происхождении. В финской руне о Сампо, волшебной мельнице, символе аграрного благоденствия, поется о том, как создалось это чудо, и как раздобыли его. Самый известный пример вопросов о происхождении – стих о Голубиной книге.[3] Есть как будто и более пытливые вопросы, но ответы на них получаются совсем уже странные, книжные, и удивительно, как могут удовлетворяться такими ответами. Отчего завелась темная сила? Запись, сделанная в Смоленской губернии, отвечает: женка народила Адаму такую ораву детей, что он посовестился показать их богу; их было «дужа много», и, обернувшись назад, он не нашел их, – все они стали темной силой. Объяснение поистине неудовлетворительное. Очевидно, вопросы о тайнах мира вовсе не носили и не носят в народе характера страдальческой пытливости, так свойственной нам. Без всякого надрыва они принимают простой, с их точки зрения, ответ, в меру понимания. То, что превышает эту меру, навсегда остается тайной. В этом отношении к миру, живущему в народе и до сей поры, нужно искать ту психологическую среду, которая произвела поэзию заклинаний.

«Поэзия заговоров и заклинаний» в творчестве Сологуба, Белого, Бальмонта

Все тайники моей души полны Безмолвных слов, и снов, и воздыханья, и слышно мне, как будто трепетанья Проносятся, на крыльях тишины.

Общая мистическая атмосфера серебряного века оказала влияние на творчество почти всех поэтов-символистов. Особенно отмечу А. Белого, К. Бальмонта и Ф. Сологуба.

На квартире у Сологуба, как вспоминают его современники, проходили очень интересные литературные вечера, так сказать, с мистическим уклоном. Хозяин читал там своего «Мелкого беса» и начало «Навьих чар». В «Навьих чарах» Сологуб предполагал вывести Христа как светского господина. Но до этого в романе дело не дошло. Видимо, автор одумался. Значит, несмотря на свою творческую раскованность, Сологуб все Данный текст предназначен только для частного использования – 2005 же не лишен был религиозного страха. Он иногда даже как бы заискивал перед Богом:

Я верю в творящего Бога, В святые завесы небес, Я верю, что явлено много Бездумному миру чудес. Но высшее чудо на свете, Великий источник утех — Блаженно-невинные дети, Их тихий и радостный смех.

Известно, что поэту вообще был приятен образ ребенка, полуотстоящего от реальной жизни. В одном из рассказов, как символ ужаса в хаосе жизни, некий мальчик ненавидит жизнь и смех, мечтает о звездах, где живут звери и никто никогда не смеется.

После смерти своей сестры Сологуб ощутил вселенское одиночество, у него наступил перелом в творчестве. С этой поры его все стали считать колдуном, ворожеем, ставленником нечистой силы. Он действительно забормотал, словно ворожей:

Смертерадостный — называли его. Рыцарь смерти — называла я.

Публично он признавался, что полюбил ту, чье имя написано с большой буквы, — Смерть.

Друзья-поэты относились, в отличие от публики, к Сологубу сочувственно. Они считали, что он фокусничает:

Белей лилий лала Была бела ты и ала.

Бевей вивий, авее вава Быва бева ты и ава.

Но фокусами здесь и не пахло. Сам Сологуб очень серьезно относился к своим опытам. Он подыскивал нежные слова для обозначения смерти. Он рисовал сюжеты, в которых она приходила к нему под окно и просила, чтобы брат ее Сон открыл ей двери. Она устала: «Я косила целый день. » Она хотела накормить своих голодных смертены-шей.

Читайте также:  Константин Дмитриевич Бальмонт,как представитель русского символизма: сочинение

Все это очень походит на заклинание Смерти.

Поэт Бальмонт в своем мистическом мироощу* щении был гораздо светлее. Ему нравилось иметь дело с фольклорной стороной этого поветрия тех лет. Вот его типичное стихотворение на эту тему: «Домовой»:

Неуловимым виденьем, неотрицаемым взором,

Он таится на плоскости стен,

Ночью в хозяйских строениях бродит дозором,

Тайною веет, и волю свевает,

В домовитый свой плен.

Но концовка стихотворения Бальмонта все равно сводится к просьбе о защите от злых духов:

Между стен развивается дымное зрелище духа.

Что-то давит, — как будто мертвец,

на минуту живой,

Ухватился за горло живого и шепчет так глухо

О тяготах земных. Отойди, отойди, Домовой!

Мистический плащ настойчиво примерял и Андрей Белый.

Сердце вещее радостно чует Призрак близкой священной войны. Пусть холодная вьюга бунтует — Мы храним ваши белые сны. —

писал он в послании другу-поэту С. Соловьеву.

Черты ворожея и колдуна часто проступали на его лице во время публичных выступлений. Он, по воспоминаниям очевидцев, резко вскакивал со стула и начинал исступленно декламировать:

Золотому блеску верил, А умер от солнечных стрел, Думой века измерил, А жизнь прожить не сумел.

Если для Сологуба мистика была отдушиной в его вечном страхе перед жизнью и смертью (его герой висел где-то посередине), а для Бальмонта — заступницей, то Андрей Белый выражал в мистике незадачливость и одиночество своей жизни. Кстати, игра в мистику, особенно для талантливых поэтов, — опасная игра: Белый наворожил себе смерть от солнечного удара, Бальмонт — потрясающие муки совести перед смертью, Сологуб — дьявольски суровый и озлобленный последний бал жизни.

Но для читателей эта сторона творчества поэтов серебряного века — увлекательное чтение. А для литературных критиков — еще одна возможность обозначить духовное развитие этого русского ренессанса.

«Поэзия заговоров и заклинаний» в творчестве Сологуба, Белого, Бальмонта: сочинение

Главная » СОЧИНЕНИЯ по литературе для школьников » Сочинения по авторам » » Сочинение на тему Поэзия заговоров и заклинаний в ҭворчестве Сологуба, Белого, Бальмонта. Белый А.

Поэзия заговоров и заклинаний в ҭворчестве Сологуба, Белого, Бальмонта

Все тайники моей души полны Безмолвных слов, и снов, и воздыханья, и слышно мне, как будто трепетанья Проносятся, на крыльях ҭишины.
Н. Арсеньев
Общая мистическая атмосфера серебряного века оказала влияние на ҭворчество почти всех поэтов-символистов. Особенно отмечу А. Белого, К. Бальмонта и Ф. Сологуба.
На кварҭире у Сологуба, как вспоминаюҭ его современники, проходили очень интересные литературные вечера, так сказать, с мистическим уклоном. Хозяин читал там своего Мелкого беса и начало Навьих чар. В Навьих чарах Сологуб предполагал вывести Христа как светского господина. Но до этого в романе дело не дошло. Видимо, автор одумался. Значиҭ, несмотря на свою ҭворческую раскованность, Сологуб все же не лишен был религиозного страха. Он иногда даже как бы заискивал перед Богом:
Я верю в ҭворящего Бога, В святые завесы небес, Я верю, что явлено много Бездумному миру чудес. Но высшее чудо на свете, Великий источник утех Блаженно-невинные дети, Их ҭихий и радостный смех.
Известно, что талантливому лирику вообще был приятен образ ребенка, полуотстоящего от реальной жизни. В одном из рассказов, как символ ужаса в хаосе жизни, некий мальчик ненавидиҭ жизнь и смех, мечтает о звездах, где живуҭ звери и никто никогда не смеется.
После смерҭи своей сестры Сологуб ощуҭил вселенское одиночество, у него наступил перелом в ҭворчестве. С этой поры его все стали считать колдуном, ворожеем, ставленником нечистой силы. Он действительно забормотал, словно ворожей:
Смертерадостный называли его. Рыцарь смерҭи называла я.
Публично он признавался, что полюбил ҭу, чье имя написано с большой буквы, Смерть.
Друзья-поэҭы относились, в отличие от публики, к Сологубу сочувственно. Они считали, что он фокусничает:
Белей лилий лала Была бела ҭы и ала.
Или:
Бевей вивий, авее вава Быва бева ҭы и ава.
Но фокусами здесь и не пахло. Сам Сологуб очень серьезно относился к своим опытам. Он подыскивал нежные слова для обозначения смерҭи. Он рисовал сюжеты, в которых она приходила к нему под окно и просила, чтобы брат ее Сон открыл ей двери. Она устала: Я косила целый день. Она хотела накормить своих голодных смертены-шей.
Все это очень походиҭ на заклинание Смерҭи.
Поэҭ Бальмонҭ в своем мистическом мироощу* щении был гораздо светлее. Ему нравилось иметь дело с фольклорной стороной этого поветрия тех лет. Вот его ҭипичное стихотворение на эҭу тему: Домовой:
Неуловимым виденьем, неотрицаемым взором,
Он таиҭся на плоскости стен,
Ночью в хозяйских строениях бродиҭ дозором,
Тайною веет, и волю свевает,
Умы забирает
В домовиҭый свой плен.
Но концовка стихотворения Бальмонта все равно сводиҭся к просьбе о защите от злых духов:
Между стен развивается дымное зрелище духа.
Что-то давиҭ, как будто мерҭвец,
на минуҭу живой,
Ухватился за горло живого и шепчет так глухо
О ҭяготах земных. Отойди, отойди, Домовой!
Мистический плащ настойчиво примерял и Андрей Белый.
Сердце вещее радостно чует Призрак близкой священной войны. Пусть холодная вьюга бунҭует Мы храним ваши белые сны.
писал он в послании другу-талантливому лирику С. Соловьеву.
Черҭы ворожея и колдуна часто проступали на его лице во время публичных выступлений. Он, по воспоминаниям очевидцев, резко вскакивал со стула и начинал исступленно декламировать:
Золотому блеску верил, А умер от солнечных стрел, Думой века измерил, А жизнь прожить не сумел.
Если для Сологуба мистика была отдушиной в его вечном страхе перед жизнью и смертью (его герой висел где-то посередине), а для Бальмонта заступницей, то Андрей Белый выражал в мистике незадачливость и одиночество своей жизни. Кстати, игра в мистику, особенно для таланҭливых поэтов, опасная игра: Белый наворожил себе смерть от солнечного удара, Бальмонҭ потрясающие муки совести перед смертью, Сологуб дьявольски суровый и озлобленный последний бал жизни.
Но для читателей эта сторона ҭворчества поэтов серебряного века увлекательное чтение. А для литературных криҭиков еще одна возможность обозначить духовное развиҭие этого русского ренессанса.

Права на сочинение “Поэзия заговоров и заклинаний в ҭворчестве Сологуба, Белого, Бальмонта” принадлежат его автору. При цитировании материала необходимо обязательно указывать гиперссылку на Реф.рф

–> Информационный центр “Центральный Дом Знаний”

–> –>Наш опрос –>

–> –>Форма входа –>

«Поэзия заговоров и заклинаний» в творчестве Сологуба, Белого, Бальмонта

Все тайники моей души полны Безмолвных слов, и снов, и воздыханья, и слышно мне, как будто трепетанья Проносятся, на крыльях тишины.

Общая мистическая атмосфера серебряного века оказала влияние на творчество почти всех поэтов-символистов. Особенно отмечу А. Белого, К. Бальмонта и Ф. Сологуба.

На квартире у Сологуба, как вспоминают его современники, проходили очень интересные литературные вечера, так сказать, с мистическим уклоном. Хозяин читал там своего «Мелкого беса» и начало «Навьих чар». В «Навьих чарах» Сологуб предполагал вывести Христа как светского господина. Но до этого в романе дело не дошло. Видимо, автор одумался. Значит, несмотря на свою творческую раскованность, Сологуб все Данный текст предназначен только для частного использования – 2005 же не лишен был религиозного страха. Он иногда даже как бы заискивал перед Богом:

Я верю в творящего Бога, В святые завесы небес, Я верю, что явлено много Бездумному миру чудес. Но высшее чудо на свете, Великий источник утех — Блаженно-невинные дети, Их тихий и радостный смех.

Читайте также:  Когда вы будете нуждаться во мне, но не будете хотеть меня рядом я буду с вами, но когда вы будете хотеть, чтобы я была с Вами, и будете нуждаться во мне я у: сочинение

Известно, что поэту вообще был приятен образ ребенка, полуотстоящего от реальной жизни. В одном из рассказов, как символ ужаса в хаосе жизни, некий мальчик ненавидит жизнь и смех, мечтает о звездах, где живут звери и никто никогда не смеется.

После смерти своей сестры Сологуб ощутил вселенское одиночество, у него наступил перелом в творчестве. С этой поры его все стали считать колдуном, ворожеем, ставленником нечистой силы. Он действительно забормотал, словно ворожей:

Смертерадостный — называли его. Рыцарь смерти — называла я.

Публично он признавался, что полюбил ту, чье имя написано с большой буквы, — Смерть.

Друзья-поэты относились, в отличие от публики, к Сологубу сочувственно. Они считали, что он фокусничает:

Белей лилий лала Была бела ты и ала.

Бевей вивий, авее вава Быва бева ты и ава.

Но фокусами здесь и не пахло. Сам Сологуб очень серьезно относился к своим опытам. Он подыскивал нежные слова для обозначения смерти. Он рисовал сюжеты, в которых она приходила к нему под окно и просила, чтобы брат ее Сон открыл ей двери. Она устала: «Я косила целый день. » Она хотела накормить своих голодных смертены-шей.

Все это очень походит на заклинание Смерти.

Поэт Бальмонт в своем мистическом мироощу* щении был гораздо светлее. Ему нравилось иметь дело с фольклорной стороной этого поветрия тех лет. Вот его типичное стихотворение на эту тему: «Домовой»:

Неуловимым виденьем, неотрицаемым взором,

Он таится на плоскости стен,

Ночью в хозяйских строениях бродит дозором,

Тайною веет, и волю свевает,

В домовитый свой плен.

Но концовка стихотворения Бальмонта все равно сводится к просьбе о защите от злых духов:

Между стен развивается дымное зрелище духа.

Что-то давит, — как будто мертвец,

на минуту живой,

Ухватился за горло живого и шепчет так глухо

О тяготах земных. Отойди, отойди, Домовой!

Мистический плащ настойчиво примерял и Андрей Белый.

Сердце вещее радостно чует Призрак близкой священной войны. Пусть холодная вьюга бунтует — Мы храним ваши белые сны. —

писал он в послании другу-поэту С. Соловьеву.

Черты ворожея и колдуна часто проступали на его лице во время публичных выступлений. Он, по воспоминаниям очевидцев, резко вскакивал со стула и начинал исступленно декламировать:

Золотому блеску верил, А умер от солнечных стрел, Думой века измерил, А жизнь прожить не сумел.

Если для Сологуба мистика была отдушиной в его вечном страхе перед жизнью и смертью (его герой висел где-то посередине), а для Бальмонта — заступницей, то Андрей Белый выражал в мистике незадачливость и одиночество своей жизни. Кстати, игра в мистику, особенно для талантливых поэтов, — опасная игра: Белый наворожил себе смерть от солнечного удара, Бальмонт — потрясающие муки совести перед смертью, Сологуб — дьявольски суровый и озлобленный последний бал жизни.

Но для читателей эта сторона творчества поэтов серебряного века — увлекательное чтение. А для литературных критиков — еще одна возможность обозначить духовное развитие этого русского ренессанса.

«Поэзия заговоров и заклинаний» в творчестве Сологуба, Белого, Бальмонта: сочинение

Все тайники моей души полные Безмолвных слов и снов, и воздыханья, и слышно мне, будто трепетанья Проносятся, на крыльях тишины. Арсеньев Общая мистическая атмосфера серебряного века повлияла на творчество почти всех поэтов-символистов. Особо отмечу А. Белого, К. Бальмонта и Ф. Сологуба. На квартире у Сологуба, как вспоминают его современники, проходили очень интересные литературные вечера, так сказать, с мистическим уклоном. Хозяин читал там своего «Мелкого беса» и начало «Навьих чар». В «Навьих чарах» Сологуб предполагал вывести Христа как светского господина. Но до этого в романе дело не дошло

Видимо, автор одумался. Выходит, несмотря на свою творческую раскованность, Сологуб все-таки не был лишен религиозного страха. Он иногда даже как бы льстил перед Богом: Я верю в Бога, что творит, В празднике завесы небес, Я верю, что обнаружено много Бездумном мира чудес

Но выше чудо на свете, Большое источник утех – Блаженно-Невинные дети, Их тихий и радостный смех. Известно, что поэту вообще был приятный образ ребенка, что напіввідстоїть от реальной жизни. В одном из рассказов, как символ ужаса в хаосе жизни, какой-то мальчик ненавидит жизнь и смех, мечтает о звездах, где живут звери и никто никогда не смеется. После смерти своей сестры Сологуб почувствовал всемирную одиночество, у него наступил перелом в творчестве. С этой поры его все стали считать колдуном, ворожеем, ставленником нечистой силу

Он действительно замурмотав, словно гадалок: Смертерадостный – называли его. Рыцарь смерти – называла я. Публично он признавался, что полюбил ту, чье имя написано с большой буквы, – Смерть. Друзья-Поэты относились, в отличие от публики, к Сологубу сочувственно. Они считали, что он штукарить: Белой лилий лала Была белая и красная. Или: Бевей вивий, авее вава Быва бева ты и ава. Но фокусами здесь и не пахло. Сам Сологуб очень серьезно относился к своим опытам. Он подыскивал нежные слова для обозначения смерти

Он рисовал сюжеты, в которых она приходила к нему под окно и просила, чтобы брат ее Сон открыл ей дверь. Она устала: «Я косила целый день. » Она хотела накормить своих голодных смертены-шей. Все это очень походит на заклинание Смерти

Поэт Бальмонт в своем мистическом мироощу щении был гораздо светлее. Ему нравилось иметь дело с фольклорной стороной этой напасти того лет. Вот его типичный стихотворение на эту тему: «Домовой»: Неуловимым виденьем, что не отрицается взглядом, Он таится на плоскости стен, Ночью в хозяйских строениях бродит дозором, веет Тайной, и волю свевает, Умы забирает В домовитый свой плен. Но концовка стихотворения Бальмонта все равно сводится к просьбе о Все права защищены и охраняются законом &copy 2001-2005 олсоч. ру защиты от злых духов: Между стен развивается дымное зрелище духа

Что-то давит, – будто мертвец, На минуту жив, Ухватился за горло живого и шепчет так глухо О тяготах земных. Отойди, отойди, Домовой! Мистический плащ настойчиво примерил и Андрей Белый

Сердце вещее радостно слышит Призрак близкой священной войны. Пусть холодная метель бунтует – Мы храним ваши белые сны. – Писал он в послании другу-поэту. Соловьеву. Черты гадалка и колдуна часто проступали на его лице во время публичных выступлений. Он, по воспоминаниям очевидцев, резко вскакивал со стула и начинал неистово декламировать: Золотому блеску верил, А умер от солнечных стрел, Думой века измерил, А жизнь прожить не сумел. Если для Сологуба мистика была отдушиной в его вечном страхе перед жизнью и смертью (его герой висело где-то посередине), а для Бальмонта – заступницей, то Андрей Белый выражал в мистику невдачливість и одиночество своей жизни

Кстати, игра в мистику, особенно для талантливых поэтов, – опасная игра: Белый нагадал себе смерть от солнечного удара, Бальмонт – потрясающие муки совести перед смертью, Сологуб – дьявольски суровый и озлобленный последний бал жизни. Но для читателей эта сторона творчества поэтов серебряного века – захватывающее чтение. А для литературных критиков – еще одна возможность обозначить духовное развитие этого русского ренессанса

Ссылка на основную публикацию
×
×