Романтизм в поэтике Беллы Ахмадулиной: сочинение

Сочинение по произведению на тему: Художественное своеобразие творчества Беллы Ахмадулиной

Замечательная поэтесса Белла Ахмадулина вошла в русскую литературу на рубеже 1950–1960-х гг., когда возник беспримерный массовый интерес к поэзии, причем не столько к печатному, сколько к озвученному поэтическому слову. Во многом этот «поэтический бум» был связан с творчеством нового поколения поэтов – так называемых «шестидесятников». Одним из наиболее ярких представителей этого поколения стала Белла Ахмадулина, сыгравшая наряду с А. Вознесенским, Е. Евтушенко, Р. Рождественским, Б. Окуджавой огромную роль в возрождении общественного самосознания в стране в период «оттепели».

Начало литературного пути Беллы Ахмадулиной пришлось на время, когда были живы и активно работали Б. Пастернак, А. Ахматова и В. Набоков – корифеи русской литературы XX в. В эти же годы внимание общества было приковано к трагической судьбе и творческому наследию О. Мандельштама и Цветаевой. Именно Ахмадулиной выпала нелегкая миссия подхватить поэтическую эстафету из рук великих предшественников, восстановить, казалось бы, навечно распавшуюся связь времен, не дать прерваться цепочке славных традиций отечественной словесности. И если сейчас можно смело говорить о существовании самого понятия «изящная словесность», то это во многом является заслугой Б. Ахмадулиной перед русской литературой.

Поэтесса с редким постоянством пишет об окружающей ее повседневности, но эта повседневность не будничная, а облагороженная прикосновением ее пера, приподнятая над суетой, проникнутая высокой духовностью и, благодаря постоянным историческим экскурсам и реминисценциям из классики, приобретающая особое измерение. Из неприметных моментов жизни, оттенков настроения, обрывков мыслей и наблюдений поэтесса строит свой мир – мир нежности, доброты и доверия к людям.

Тенденция к осмыслению судьбы общества, судьбы личности, отечественной культуры, соотносимых с гуманистическими идеалами христианства, нашла выражение в новых произведениях Б. Ахмадулиной. Она стремится «поднять планку» поэтической культуры, соединить в своем творчестве традиции допушкинской, классической литературы и модернизма, приблизить современника к его собственным языковым особенностям, побудить мыслить, дорожа тай ной каждогFо слова. Стих поэтессы нередко напоминает одну огромную метафору, смысл которой «затемнен», ибо включает в себя множество других смыслов, оттенков, образов, сцепленных между собой прихотливо, подчиняясь чувству, которое движет автором, следуя мучительным попыткам постичь и выразить сущность явлений адекватно, не упрощая и не искажая.

Б. Ахмадулина отказывается от сюжета: тема и идея не столько «задаются», сколько «отыскиваются» в результате развертывания поэтической эмоции.

Главное для поэтессы присвоение – присвоение всего, что дорого, перед чем она преклоняется, что волнует, мучит, возвышает. Присвоение – значит любовь, восхищение, сопереживание, сострадание, столь полные и безоглядные, что без них Б. Ахмадулина не мыслит самое себя. Присвоенное – значит пропущенное через душу, глубоко потрясшее, облитое слезами, навсегда ставшее неотъемлемой частью внутреннего мира.

Открывая для себя кого-либо, Б. Ахмадулина как бы проживает его судьбу, входит в его художественный мир так глубоко, что неизбежно преобразует собственное творчество.

Повествуя о современности, Б Ахмадулина выступает как радетель «сирых» и убогих, слабых и беззащитных, как хранитель нравственно-религиозных устоев русского народа. С горечью пишет она об исковерканной жизни многих поколений, о грустном, запущенном виде родной земли. Картина оскудения и развала, ироническая и печальная, воссоздана в стихотворении «Так дружно весна начиналась: все други». Свои надежды на спасение России поэтесса связывает с утверждением религиозно-нравственного начала в душах людей с духовным возрождением общества.

Как бы мы ни относились к религиозно окрашенным произведениям Б. Ахмадулиной, нельзя не ощутить устремленности к высшему, вечному.

Сочинения

Романтизм в поэтике Беллы Ахмадулиной

В критических статьях о Белле Ахмадулиной (род. 1937) своего рода «общим местом» стала мысль о том, что близость Ахмадулиной к кругу «эстрадных поэтов» в 1960-е годы объясняется не столько эстетическим, сколько биографическими (она была замужем за Евтушенко) и историческими обстоятельствами: у публицистов-«эстрадников» и у камерного лирика Ахмадулиной был общий враг — рептильная, официозная, безличная эстетика соцреализма. Однако по прошествии лет видно, что Ахмадулина не случайно стала одним из голосов поколения «шестидесятников». Ее эстетика по своей природе была романтической — и в этом смысле она действительно ближе к Евтушенко и Вознесенскому, чем к Тарковскому, Самойлову, Липкину, Кушнеру или Чухонцеву. Вместе с тем, последовательно выстраивая свой лирический мир в диалоге с мирами культурных традиций, Ахмадулина создала романтический вариант неоакмеизма. В этом же направлении двигались и такие поэты, как Юнна Мориц, Инна Лиснянская, Юрий Левитанский. Так что опыт Ахмадулиной при всей его индивидуальности одновременно обладает и типологической значимостью.

Мы уже отмечали характерный для неоакмеистов старшего поколения мотив нераздельности природы и культуры. Он нередко встречается и у Ахмадулиной, но показательно изменение «огласовки»:

Я вышла в сад, но глушь и роскошь
живут не здесь, а в слове: «сад».
Оно красою роз возросших
питает слух, и нюх, и взгляд.

(«Сад», 198011) «&;
У Ахмадулиной всегда и обязательно «в начале было слово», именно слово наполняет природу красотой и смыслом. В цитируемом стихотворении Ахмадулина воскрешает романтические, по преимуществу, ассоциации, окружающие образ «сада»: «Вместились в твой объем свободный / усадьба и судьба семьи, / которой нет, и той садовой / потерто-белый цвет скамьи. / Ты плодороднее, чем почва, / ты кормишь корни чуждых крон, / ты — дуб, дупло, Дубровский, почта / сердец и слов: любовь и кровь». При этом поэт четко сознает расхождение между насыщенным культурными ассоциациями словом и бедной реальностью: «И если вышла, то куда / я все же вышла? Май, а грязь прочна. / Я вышла в пустошь захуданья /и в ней прочла, что жизнь прошла». Так возникает характерная для романтического сознания оппозиция между миром, созданным магией слова, и реальностью, которая всего лишь «материал» для волшебных трансформаций. Не может быть сомнений в том, какой из миров дорог и близок поэту. Однако в полном соответствии с романтической традицией, лирическая героиня Ахмадулиной не совершает окончательный выбор, а остается «на пороге как бы двойного бытия» (Тютчев):

«Я вышла в сад», — я написала.
Я написала? Значит есть
хоть что-нибудь? Да, есть и дивно,
что выход в сад — не ход, не шаг.
Я никуда не выходила,
Я просто написала так:
«Я вышла в сад»…
Сама эта концовка стихотворения показательна своей амбивалентностью: с одной стороны, признается хрупкая условность «выхода в сад»; с другой, именно это призрачное действие («Я никуда не выходила. Я просто написала так…») замыкает текст стихотворения в кольцо — в устойчивую и стабильную структуру, не случайно символизирующую во многих архаических культурах, как, впрочем, и в романтизме, вечность — состояние, прямо противоположное мимолетному и преходящему.

Стихотворение «Сад» вполне может быть прочитано как ключ к эстетике Ахмадулиной, так как во многих других ее текстах прослеживаются аналогичные мотивы.

У Ахмадулиной Поэт как бы заменяет собой воспетый им мир: «и высоко над ним / плыл Пастернак в опрятности и простоте величья». Пастернаку же посвящены и метель, и ручей, ибо их «в иное он вовлек значенье и в драгоценность перевел». А природный мир должен быть прочитан, как книга на соответствующем культурном языке; если такой культурный язык не найден, то мир остается мертвым и невыразимым: «В окне, как в чуждом букваре, неграмотным ищу я взглядом. / Я мало смыслю в декабре, что выражен дождем и садом». Зато, когда такой язык найден, отсвет слова лежит на всем: «С тем — через «ять» — сырым и нежным / — апрелем слившись воедино, / как в янтаре окаменевшем, / она пребудет невредима»; «внушала жимолость уму / невнятный помысел о Прусте»; «Во всем ловлю таинственные знаки, / то след примечу, то заслышу речь. / А вот и лошадь запрягают в санки. / Коль ты велел («ты» здесь, конечно же, Пушкин. — Авт.) — как можно не запречь?» Но и сам поэт, создавая свои собственные слова, необходимо соотносит их с миром-текстом, окружающим извне, и потому сочинение стихов ни в коем случае не противоположно миру, а, наоборот, посвящено разгадке заложенных в него культурой смыслов, их усилению, актуализации — и только:

В чем наша связь, писания ночные?
Вы — белой ночи собственная речь.
Она пройдет — и вот уже ничьи вы.
О ней на память надо ль вас беречь?

(«Ночное», 1985)
Несупротивна ночи белой
неразличимая строка. (…)
Вдруг кто-то сыщется и спросит:
зачем при ней всю ночь сижу?
Что я отвечу? Хрупкий отсвет
как я должна, я обвожу.
Прости, за то прости, читатель,
что я не смыслов поставщик,
а вымыслов приобретатель
черемуховых и своих.

(«Вся тьма — в отсутствии, в опале…», 1985)
Этому мирообразу соответствует избранная Ахмадулиной стилевая тональность. Поэта нередко упрекали и упрекают в манерности. Так, скажем, Б. Сарнов писал:

«Ахмадулина ни за что не скажет просто: «Лошадь». Увидев ребенка, едущего на велосипеде, она говорит:

…дитя, велосипед
влекущее, вертя педалью…
Если о человеке надо сказать, что он уснул, она говорит:

…ослабел для совершенья сна…
(…) Желая описать легкую поступь девочки, она сплетает такой прихотливый синтаксический узор:

…пустить на волю локти и колени,
чтоб не ходить, но совершать балеты
хожденья по оттаявшей аллее…
Последние строки могут служить самохарактеристикой. «Походку» Ахмадулиной трудно определить каким-нибудь другим глаголом. Стихи ее не «летят», не «спешат», не «маршируют» и уж во всяком случае не «ходят». Они именно «совершают балет хожденья». Поэтическая манера Ахмадулиной более всего напоминает причудливые балетные па. Впрочем, тут правильнее был бы говорить уже не о манере, а о манерности»12.

Конечно, суровому критику можно было бы напомнить о том, что все приводимые им примеры «манерности» Ахмадулиной на самом деле более чем показательны для приема торможения восприятия, ведущего, по В. Шкловскому, к фундаментальному для искусства эффекту «остранения» привычного и обыденного. Вместе с тем, в наблюдениях Сарнова есть своя правота, объясняющая направленность «остранения» у Ахмадулиной. Она действительно целенаправленно трансформирует «ходьбу» в «балетные па»; ее «остранение» полностью противоположно толстовскому: она обнаруживает искусственное — т. е. производное от искусства — за всем тем, что кажется естественным, рутинным и даже природным. Эту важную работу выполняет ее «манерный» стиль.

К тому же, в ее стиле всегда присутствует ощутимая самоирония. Наиболее остро она проявляется в стихах, нарочито обращенных к непоэтической, «низкой» повседневности. Ахмадулина сознательно обнажает иронический контраст между «приемом» и «материалом»:

Грипп в октябре -всевидящ, как Господь,
как ангелы на крыльях стрекозиных,
слетают насморки с небес предзимних
и нашу околдовывают плоть.
Кривая Нинка: нет зубов, нет глаза.
При этом — зла. При этом… Боже мой,
кем и за что наведена проказа
на этот лик, на этот край глухой?
Электрик запил, для элегий
тем больше у меня причин,
но выпросить простых энергий
не удалось мне у лучин.

Ирония в этих, как и многих других, аналогичных, стихах Ахмадулиной, призвана передать откровенную и обнаженную хрупкость поэтической утопии красоты и счастья, разлитых в мире повсеместно. Оборотной стороной этой иронии оказывается трагический стоицизм: поэт пересоздает мир в красоту, вопреки всему страшному, происходящему вокруг: «А ты — одна. Тебе подмоги нет. / И музыке трудна твоя наука — / не утруждая ранящий предмет, / открыть в себе кровотеченье звука» («Уроки музыки», 1963); «Слова из губ — как кровь в платок. / Зато на век, а не на миг» («Песенка для Булата», 1972).

Не случайно в лирике Ахмадулиной в сан святых великомучениц возведены Марина и Анна — Цветаева и Ахматова — и многие стихи Ахмадулиной звучат как молитва, обращенная к этим поэтам (особенно в книге Ахмадулиной «Сны о Грузии»):

…как будто сохранны Марина и Анна
и нерасторжимы словесность и совесть.

По поэтической логике Ахмадулиной, всякий настоящий поэт одновременно обладает мифологической силой, ибо наполняет реальность ценностью и значением, и окружен трагическим ореолом, так как создаваемое им или ей мироздание принципиально хрупко и беззащитно — таким же, абсолютно беззащитным перед историей и судьбой оказывается и сам поэт, распахнувший свою душу вовне. Как пишет Ахмадулина в стихотворении, посвященном памяти Мандельштама (1967):

Что может он?
Он нищ и наг
пред чудом им свершенной речи.
Гортань, затеявшая речь
неслыханную, — так открыта
Довольно, чтоб ее пресечь
и меньшего усилья быта.
Поэт у Ахмадулиной всегда предстает как оксюморонная фигура: «певец, снабженный кляпом в рот, и лакомка, лишенный хлеба». Творя словом мир, исполненный красоты и любви, поэт всегда создает его для других и никогда для себя. Причем его или ее страдание и боль есть единственный, неизбежно трагический, способ придать прочность этой хрупкой утопии:

Хвалю и люблю не отвергшего гибельной чаши.
В обнимку уходим — все дальше, все выше и чище.
Не скаредны мы, и сердца разбиваются наши.
Лишь так справедливо. Ведь если не наши — то чьи же?

(Стихотворение, посвященное В. Высоцкому, 1980)

Эта трагическая плата за поэзию проступает и в постоянном для Ахмадулиной мотиве муки, пытки творчеством: «Я измучила упряжью шею. / Как другие несут письмена — / я не знаю, нет сил, не умею, / не могу, отпустите меня» («Это я…», 1967). Как отмечал С. Чупринин, «трагически… в трепетный и теплый мир Ахмадулиной вступает тема творчества и неотлучная от нее тема немоты. Немоты, если можно так выразиться, «физиологической», немоты страха: ведь каждый звук, чтоб быть верным, должен быть обеспечен болью, и надо загодя накапливать муки, дабы свершилась «казнь расторжения горла и речи»»13.

Ахмадулина не скрывает страха перед трагической миссией поэта. Она предпочитает роли «человека-невелички» («Это я — человек-невеличка, всем, кто есть, прихожусь близнецом…»), светской дамы, подруги всех своих друзей или, в крайнем случае, плакальщицы и послушницы в храме погибших поэтов. Но «привычка ставить слово после слова» превращается в «способ совести» — «и теперь от меня не зависит».

Похожие сочинения:

Запись была опубликована 11.03.2010 в 13:55 в категории Хрестоматия и критика. Вы можете следить за ответами в этой записи через RSS 2.0 ленты.

Основные темы и проблемы, волнующие поэтессу

Сюрреалистический рассказ Беллы Ахмадулиной «Много собак и собака» вошел в неофициальный альманах «Метрополь» (1979). К этому времени ее называли «поэтом эстрады», обозначая таким образом не столько поэтический строй, сколько способ общения с читателем. Вообще же стихам Ахмадулиной никогда не была присуща публицистичность. Она не раз говорила о том, что без восторга вспоминает времена массового интереса к поэзии, из-за которого в поэтах воспитывалось желание угождать неприхотливым вкусам.

Одной из главных тем лирики Беллы Ахмадулиной является дружба. Дружбу — в том числе дружбу-любовь и дружбу-творчество — она считает одним из самых сильных человеческих чувств. Дружбе в равной мере присущи и страсть («Свирепей дружбы в мире нет любви», в сб. «Сны о Грузии», 1977), и горечь («По улице моей который год…»; там же).

Художественные особенности произведений и открытия поэтессы

Возвышенная лексика, метафоричность, изысканная стилизация «старинного» слога, музыкальность и интонационная свобода стиха делают ее поэзию легко узнаваемой. Сама стилистика ее речи является бегством от современности, срединности, обыденности, способом создания идеального микрокосмоса, который Ахмадулина наделяет своими ценностями и смыслами. Лирическую фабулу многих ее стихов составляет не лишенное магического оттенка общение с «душой» предмета или пейзажа (свечи, портрета, дождя, сада), призванное дать им имя, пробудить их, вывести из небытия. Ахмадулина таким образом дает свое зрение окружающему миру.

Во многих стихах, особенно с условоно-фантастической образностью (поэма «Моя родословная», «Приключение в антикварном магазине», «Дачный роман») Белла Ахмадулина играет со временем и пространством, воскрешает атмосферу преимущественно 19 столетия, где находит рыцарство и благородство, великодушие и аристократизм, способность к безоглядному чувству и состраданию — черты, которые составляют этический идеал ее поэзии: «Способ совести избран уже и теперь от меня не зависит («Медлительность»). Желание обрести духовную родословную обнаруживается в стихах, обращенных к Пушкину, Лермонтову, Цветаевой, Ахматовой («Тоска по Лермонтову», «Уроки музыки», «Я завидую ей — молодой» и др.); в их судьбе она находит совю меру — любви, добра, «сиротства», трагической оплаченности творческого дара. Эту меру Ахмадулина предъявляет к современности — и в этом (не только в слове и слоге) ее особый характер наследования традиции 19 века. Героями стихов Беллы Ахмадулиной становились не только русские поэты. Нои друзья и современники: А. Вознесенский, Б. Окуджава, а также простые люди — «кривая Нинка» (сб. «Побережье», 1991), «электрик Василий» (сб. «Стихотворения», 1988) и др. Ахмадулину не пугают уродливые черты действительности, о которой она пишет в своем «больничном цикле» («Воскресенье настало…», «Был вход возбранен…», «Елка в больничном коридоре» и др.): «Я видела упадок плоти / и грубо поврежденный дух /…весь этот праздник некрасивый / был близок и понятен мне». При этом, как писал в 1977 И. Бродский, ее искусство «в значительной степени интровертно и центростремительно. Интровертность эта, будучи вполне естественной, в стране, где живет автор, является еще и формой морального выживания» («Зачем российские поэты. »).

Эстетическая доминанта творчества Ахмадулиной — стремление воспеть, «воздать благодаренье» «любой малости»; ее лирика переполнена признаниями в любви — прохожему, читателю, но прежде всего друзьям, которых она готова простить, спасти, защитить от неправого суда. «Дружество» — основополагающая ценность ее мира (стихотворения «Мои товарищи», «Зимняя замкнутость», «Наскучило уже, да и некстати, «Ремесло наши души свело» и др.). Воспевая чистоту дружеских помыслов, Белла Ахмадулина не лишает эту тему драматических обертонов: дружество не спасает от одиночества, неполноты понимания, от обоюдной безысходности (стих. «По улице моей который год, «Два гепарда»): «Свирепей дружбы в мире нет любви» («Наскучило уже. »). Либеральная критика была одновременно благосклонна и снисходительна, недоброжелательная и официозная — упрекала в манерности, выспренности, камерности: Ахмадулина всегда избегала, в отличие от других «шестидесятников» общественно-значимых социальных тем.

Лирика Беллы Ахмадулиной не воспроизводит историю душевных страданий, а лишь указывает на них: «В той тоске, на какую способен», «Однажды, покачнувшись на краю», «Случилось так. ». О трагической подоснове бытия она предпочитает говорить в иносказательной форме («Не плачьте обо мне! Я проживу. » — «Заклинание»), но чаще в стихах о поэзии, самом процесе творчества, занимающих в ее творениях очень большое место. Творчество для Ахмадулиной — и «казнь», «пытка», и единственное спасение, исход «земной муки» (стихотворения «Слово», «Ночь», «Описание ночи», «Так дурно жить); вера в слово (и верность ему), в нерасторжимость «словесности и совести» у Ахмадулиной столь сильна, что настигающая немота равносильна для нее небытию, утрате высокой оправданности собственного существования.

Б. Ахмадулина готова расплачиваться за поэтическое избранничество «мукой превосходства», страдание вообще видится ей искуплением душевного несовершенства, «обострением» личности, но в стихотворениях «Плохая весна», «Это я» она преодолевает эти искусы. Традиционную тему противостояния поэта и толпы Ахмадулина решает без привычного обличения непосвященных (стихотворенье «Озноб», поэма «Сказка о дожде»): московская богема в конфликте с поэтом предстает не неизбывно враждебной, а генетически чуждой. В сборнике «Тайна» (1983), «Сад» (1987; Государственная премия, 1989) поэтический герметизм, описание уединенных прогулок, «ночных измышлений», встреч и расставаний с заветными пейзажами, хранителями тайны, смысл которой не расшифровывается, сочетается с социально-тематическим расширением поэтического пространства: появляются обитатели пригородных предместий, больниц, неустроенные дети, боль за которых Ахмадулина претворяет в «соучастье любви».

Белла Ахмадулина известна также переводами из грузинских поэтов (Г. Табидзе, С.Чиковани, А.Кандаладзе, М. Квиливадзе и др.) и как автор ярких, написанных высоким слогом эссе, посвященных друзьям, писателям и художникам [«Сны о Грузии», Тбилиси, 1977; полностью вошли в книгу воспоминаний и эссе «Миг бытия» (М., 1997)].

На протяжении более чем 40-летнего творческого пути Б. Ахмадулина много сделала для сближения литератур разных народов. Ее переводы классических и современных поэтов народов бывшего Советского Союза (с грузинского, армянского, абхазского, кабардино-балкарского и других языков), а также европейских и американских поэтов (с английского, французского, итальянского, польского, чешского, сербскохорватского языков) получили заслуженно высокую оценку. Творчество самой Б. Ахмадулиной хорошо известно в мире. Ее поэтические произведения переведены на многие языки, в том числе английский (“Fever and Other New Poems”, Нью-Йорк, 1969; “The Garden”, Нью-Йорк, 1990), немецкий (“Musikstunden”, Берлин, 1974; “Das Gerausch des Verlusts”, Лейпциг, 1995), итальянский (“Tenerezza”, Парма, 1971; “Poesie scelte”, Рим, 1993; “Poesie”, Милан, Spiralli, 1998), французский, сербскохорватский, чешский, словацкий, польский, иврит, болгарский, датский, латышский, эстонский, грузинский, молдавский, армянский, румынский, курдский, арабский, японский.

Героями стихов Беллы Ахмадулиной становились русские поэты — от А. Пушкина и М. Цветаевой (сб. «Тайна», 1983) до друзей и современников А. Вознесенского и Б. Окуджавы, а также простые люди — «кривая Нинка» (сб. «Побережье», 1991), «электрик Василий» (сб. «Стихотворения», 1988) и др. Ахмадулину не пугают уродливые черты действительности, о которой она пишет в своем «больничном цикле» («Воскресенье настало…», «Был вход возбранен…», «Елка в больничном коридоре» и др.): «Я видела упадок плоти / и грубо поврежденный дух /…весь этот праздник некрасивый / был близок и понятен мне». При этом, как писал в 1977 И. Бродский, ее искусство «в значительной степени интровертно и центростремительно. Интровертность эта, будучи вполне естественной, в стране, где живет автор, является еще и формой морального выживания» («Зачем российские поэты. »). Бродский считал Беллу Ахмадулину «несомненной наследницей лермонтовско-пастернаковской линии в русской поэзии», поэтом, чей «стих размышляет, медитирует, отклоняется от темы; синтаксис – вязкий и гипнотический — в значительной мере продукт ее подлинного голоса».

Белла Ахмадулина — автор многочисленных эссе — о В. Набокове, А. Ахматовой, М. Цветаевой, Вен. Ерофееве, А. Твардовском, П. Антокольском, В. Высоцком и др. крупных творческих личностях, которые, по ее словам, «украсили и оправдали своим участием разное время общего времени, незаметно ставшего эпохой».

Ахмадулина является автором сценариев кинофильмов «Чистые пруды», «Стюардесса», «Времена года». Многие песни из советских кинофильмов положены на стихи Ахмадулиной.

Б. Ахмадулина обладает высочайшим авторитетом не только в силу своего поэтического масштаба, но и за счет того, что на протяжении всей богатой зигзагами истории России второй половины XX столетия она никогда не изменяла высоким нравственным принципам, неизменно была на стороне преследуемых и притесняемых режимом, всеми возможными способами вставала на их защиту. Хорошо известны ее выступления в защиту А. Сахарова, Л. Копелева, В. Войновича. Ее заявления были опубликованы в газете “Нью-Йорк таймс”, неоднократно передавались по радио “Свобода” и “Голос Америки”.

Б. Ахмадулина – лауреат Государственной премии СССР (1989), Президентской премии России (1998), независимой премии “Триумф” (1993), международной поэтической премии “Носсиде” (Италия, 1992), Пушкинской премии (Германия, 1994), международной поэтической премии “Брианца” (Италия, 1998). Награждена орденами Дружбы народов (1984) и “За заслуги перед Отечеством” IV степени (1997). Б. Ахмадулина является почетным членом Американской академии искусств и литературы (1977).

И хотя истинное место поэта в истории литературы становится окончательно определенным лишь с учетом исторической перспективы, уже сейчас очевидно, что Белла Ахмадулина – одна из крупнейших русскоязычных поэтов конца XX столетия. Об этом свидетельствует как все написанное ею, так и неослабевающий с годами интерес читателей к ее творчеству.

Иосиф Бродский написал о поэзии Беллы Ахмадулиной, что ее стих “размышляет, медитирует, отклоняется от темы”, Вознесенский сравнил его с “высшей гармонией”, а Евтушенко назвал “брюссельскими кружевами”. Ниже – подборка самых известных стихотворений поэтессы.

Традиции поэтики серебряного века в лирике Беллы Ахмадулиной

Рубрика: Филология, лингвистика

Дата публикации: 27.04.2015 2015-04-27

Статья просмотрена: 1169 раз

Библиографическое описание:

Абдуллаева Р. А., Джуманиязова Н. А. Традиции поэтики серебряного века в лирике Беллы Ахмадулиной // Молодой ученый. — 2015. — №9. — С. 1327-1329. — URL https://moluch.ru/archive/89/17410/ (дата обращения: 21.03.2020).

Творчество Беллы Ахмадулиной, так же, как и ее жизненный путь, наполнено парадоксами, взрывами, противоречиями, поисками.

Поэтесса ХХ и ХХI века на протяжении своей поэтической деятельности отдавала дань искусству и политике. Ее творческая натура не смогла обойти стороной поэзию А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова, М. Цветаевой и А. Ахматовой, Б. Пастернака и А. Твардовского.

В литературоведческой критике неоднократно отмечались значение и самобытность ее поэзии. Так, например, литературовед И. Снеговая отмечает: «Её присутствие на Ахматовском вечере было так уместно и радостно для слушателей. Прекрасная Дама современной российской поэзии, она своим изысканным обликом и слогом продолжает классическую традицию, и в её стихах, обращённых к Ахматовой, живут восхищение и спор, без которых нет преемственности» [4, с. 5].

Иосиф Бродский считал ее искусство «в значительной степени интровертно и центростремительно. Интровертность эта, будучи вполне естественной в стране, где живет автор, является еще и формой выживания». И, несмотря на это, поэт считал Беллу Ахмадулину «несомненной наследницей лермонтовско-пастернаковской линии в русской поэзии» [5, с. 68].

А В. Казак отмечал: «Ахмадулина расширяет свою лексику и синтаксис, обращается к архаическим элементам речи, которые она переплетает с современным разговорным языком. Отчуждённое употребление отдельных слов возвращает им в контексте первоначальный смысл. Не статика, а динамика определяет ритм стихов Ахмадулиной. Поначалу доля необычного в стихах Ахмадулиной была очень велика по сравнению с большинством русских стихов того времени, но затем её поэзия стала проще, эпичнее» [3, с. 491].

Как отмечает Е. Афанасенкова, «Б. А. Ахмадулина тяготеет к русской классике XIX века и акмеизму начала XX века» [2, 36].

Столь разноликая оценка творчества Беллы Ахмадулиной подчеркивает неординарность и своеобразие авторского письма и характер ее произведений.

Лирика Ахмадулиной — это неизведанный мир, познать который возможно лишь погрузившись в глубину ее слова, мысли и чувств.

Рассмотрев стихотворения «Зима» (1961), «Случилось так, что двадцати семи…» (1964), «Ночь» (1965), «Плохая весна» (1967), были выявлены сквозные образы, которые, на наш взгляд, свидетельствуют о цельности ее мыслей и чувств и соединении в ее творчестве поэтики серебреного века.

Каждое из приведенных стихотворений наполнено печалью, тоской и ощущением чего-то недостигнутого. В стихотворении «Зима» лирический герой пытается найти себя, он готов поддаться соблазну, принять холодный и в то же время прилежный, нежный жест зимы, «сравняться с зимним днем», «свести себя на нет». Казалось бы, цель достигнута, она живет в доме, в семье, забыты печаль и гнев, стала здорова, улыбка на лице, приблизилась к ласке Бога, но… углубляясь в землю и деревья «никто не знал, как мука велика за дверью…» ее уединенья («Случилось так, что двадцати семи…»). Она пытается «пробиться к белизне бумаги», «затеять ямб в беспечности былой», но грех и стыд заставляют ее молчать «Ночь»:

Чего стыжусь? Зачем я не вольна

в пустом дому, средь снежного разлива,

писать не хорошо, но справедливо –

про дом, про снег, про синеву окна? [1, 28]

И в итоге, поэт «стал бояться перьев и чернил». Не избавляется от греха, нет пользы от страданий и мук «Плохая весна»:

— Друзья мои, мне минет тридцать лет,

увы, итог тридцатилетья скуден.

Мой подвиг одиночества нелеп,

и суд мой над собою безрассуден [1, 35]

Белла Ахмадулина на протяжении своего творчества находилось в постоянном поиске, отсюда и смена тематики, отсюда и периодизация ее творчества:

1) 1950–1960 гг. («внимание автора привлекли темы любви, дружбы, творчества, взаимодействия человека и общества» [2, 37]);

2) 1960–1970 гг. («понятие культуры, осмысленное как художественный образ, своим семантическим разнообразием подчиняет себе авторскую рефлексию, вытесняя открытое общение с социумом» [2, 37]);

3) 1970–1980 гг. («отозвалась на происходящее расширением границ художественного пространства, стремлением слиться с народной стихией. Эти перемены означают не «опрощение» семантики и формы, а обогащение ее новыми элементами и в какой-то степени усложнение за счет возрастающего значения онтологической тематики» [2, 38]).

Но вечная тема о предназначении и роли поэта волнует ее во все времена творчества. Такие, казалось бы, на первый взгляд, незначительные понятия: «соблазн», «лоб», «тень, тьма», «свеча, свет», «муки», которые прослеживаются в приведенных стихотворениях, открывают нам путь к постижению творческих исканий поэтессы.

Чувство соблазна наталкивает человека на свершение греховного поступка, оно его искушает, прельщает. Однако в поэзии Беллы Ахмадулиной соблазн чист, невинен. Соблазн ей нужен лишь, чтоб ложь принять за правду, чтоб научиться прощать и простить:

И все сильней соблазн

встречать обман доверьем,

смотреть в глаза собак

и приникать, к деревьям.

Прощать, как бы играть,

с разбега, с поворота,

и, завершив прощать,

простить еще кого-то [1, 10].

Ее соблазн сладок, он не причинит боль и муку не ей самой, не окружающим. Она живет одной мечтой — назвать имя любимого человеку, воздать славу ему:

Ужель грешно своей беды не знать!

Соблазн так сладок, так невинна малость –

нарушить этой ночи безымянность

и все, что в ней, по имени назвать.

Пока руке бездействовать велю,

любой предмет глядит с кокетством женским,

красуется, следит за каждым жестом,

нацеленным ему воздать хвалу [1, 27].

Взрывным мотивом, кульминацией звучат следующие строки. Поэт задыхается, ему не хватает воздуха, и даже в такой момент в нем отсутствует соблазн страсти, славы, успеха, через соблазн боли, лирический герой хочет постигнуть истину.

Он так поспешно окна открывал,

как будто смерть предпочитал неволе,

как будто бинт от кожи отрывал,

не устояв перед соблазном боли.

Что было с ним, сорвавшим жалюзи?

То ль сильный дух велел искать исхода,

то ль слабость щитовидной железы

выпрашивала горьких лакомств йода? [1, 33]

Детализация реальности сводится у Беллы Ахмадулиной к использованию одного из части человеческого облика — лбу (верхней надглазной части лица). Но это понятие в ее лирическом освещении шире и философичнее. Это и ум, это и сердце, это и душа. Через данный сквозной образ Ахмадулина выражает свои мысли, страдания, неудачи и победы. Целебный поцелуй в лоб — холодный, ледяной, но прилежный и нежный, позволит избавить лирического героя от темноты и муки:

заденет лоб мой снова

колечка ледяного [1, 10]

Желание ее настолько сильно, что она готова освободить лоб от пряди волос, в надежде дождаться ласки и поцелуя Бога, достигнув спокойствия и умиротворения с самой собой:

Была так неизбежна благодать

и так близка большая ласка бога,

что прядь со лба — чтоб легче целовать –

я убирала и спала глубоко [24]

«Ожог во лбу», принимается за остроту ума, хотя в действительности мысли неточные и пустые:

Меж тем, когда полна значенья тьма,

ожог во лбу от выдумки неточной,

мощь кофеина и азарт полночный

легко принять за остроту ума.

Но, видно, впрямь велик и невредим

рассудок мой в безумье этих бдений,

раз возбужденье, жаркое, как гений,

он все ж не счел достоинством своим [1, 27]

И снова — выпуклость лба — воспринимается за ум, талант. В надежде наказать его (лоб) и обрести «достоинства Ума», поэт терпит поражение и разочарованность, так как не может постигнуть истины.

Он закричал: — Грешна моя судьба!

Не гений я! И, стало быть, впустую,

гордясь огромной выпуклостью лба,

лелеял я лишь опухоль слепую!

И он страдал. Об острие угла

разбил он лоб, казня его ничтожность,

но не обрел достоинства ума

и не изведал истин непреложность [1, 34–35]

Трагичен и темен путь поэта к постижению истины. Ни соблазн, ни ум, ни сердце, ни душа не дают ответа. Даже выбрав дорогу мучений и темноты, лирический герой затрудняется прийти к единой мысли:

Иначе как же вдруг

к ней обращает руки? [1, 10]

Как будто бы надолго, на века,

я углублялась в землю и деревья.

Никто не знал, как мука велика

за дверью моего уединенья [1, 24]

Меж тем, когда полна значенья тьма,

ожог во лбу от выдумки неточной,

мощь кофеина и азарт полночный

легко принять за остроту ума [1, 27]

Он сделался неистов и угрюм.

Он все отринул, что грозит блаженством.

Желал он мукой обострить свой ум,

побрезговав его несовершенством.

Так в чем же смысл и польза этих мук,

привнесших в кожу белый шрам ожога? [1, 34–35]

Если просвет в этих страданиях и мучениях, поисках и потерях? Лирический герой находит его через свет и свечу. Он шел через трудный путь познания и надежды, и пусть не так ясно поэтесса определила свое назначение, мы верим в ее стремление и силу:

Свести себя на нет,

чтоб вызвать за стеною

не тень мою, а свет,

не заслоненный мною [1, 11]

Как я хочу благодарить свечу,

любимый свет ее предать огласке

и предоставить неусыпной ласке

эпитетов! Но я опять молчу.

Не дай мне бог бесстыдства пред листом

бумаги, беззащитной предо мною,

пред ясной и бесхитростной свечою,

перед моим, плывущим в сон, лицом [1, 28]

Уверен в том, что мимолетный звук

мне явится, и я скажу: так много?

Затем свечу зажгу, перо возьму,

судьбе моей воздам благодаренье,

припомню эту бедную весну

и напишу о ней стихотворенье [1, 35]

Очевидно именно это недосказанность, парадоксальность высказываний, скорее всего, приближает лирику Беллы Ахмадуллиной к символизму. Как уже подчеркивалось выше, поэтесса отдавала дань традициям русской культуры всех периодов.

На наш взгляд, в ее лирике находят выражение элементы символисткой и акмеистской поэтики.

Традиционные символы Муки и Тьмы отражают путь поэта к истине, к поиску его роли и предназначения. Врата, открывающие дорогу к познанию, воплощены в образе Света, который достигается путем зажженной свечи. Еще один элемент символистской поэтики — луч свечи, наполненный таинственностью и недосказанностью.

Образ Соблазна в поэзии Беллы Ахмадулиной необычаен — он непорочен, безгрешен и безобиден, как и в поэтике символистов.

Детализация, композиционная умеренность и стилистическое равновесие приближает поэзию Ахмадулиной к творчеству акмеистов.

1. Ахмадулина Б. Влечет меня старинный слог. — М., 2004.

2. Афанасенкова Е. Особенности творческой манеры Б. А. Ахмадулиной. Автореферат диссертации. — Ростов-на-Дону, 2005.

3. Казак В. Лексикон русской литературы ХХ века. — М.: РИК «Культура», 1996.

4. Снеговая И. Ахматовский вечер. В газете «Вести Курортного района», август, № 33, 2008.

5. Чупринин С. С. Крупным планом. — М., 1983.

Сочинение: Белла Ахмадулина жизнь и творчество

Белла Ахмадулина

Жизнь и творчество

Белла Ахатовна Ахмадулина родилась 10 апреля 1937 года в Москве. В числе предков с материнской стороны-итальянцы, осевшие в России, и среди них- революционер Стопани.Школьницей работала внештатным корреспондентом газеты «Метростроевец».Стихи писала с детства, занималась в литобъединении при ЗИЛе у поэта Е. Винокурова. По окончании школы поступила в Литературный институт имени Максима Горького. Во время учебы в Литинституте Ахмадулина публиковала стихи в литературных журналах и в рукописном журнале «Синтаксис».

• В 1959 году Ахмадулина была исключена из института за отказ участвовать в травле Бориса Пастернака, но затем восстановлена. В 1960 году окончила институт с отличной оценкой дипломной работы. В 1962 году стараниями поэта Павла Антокольского была издана первая книга Ахмадулиной «Струна». Поэтический сборник «Озноб», в котором были собраны все стихи, написанные в течение 13 лет, вышел в эмигрантском издательстве «Посев» (1969, ФРГ). Несмотря на это «крамольное» событие, книги Ахмадулиной, хотя и подвергались строгой цензуре, продолжали издаваться в СССР: «Уроки музыки» (1969), «Стихи» (1975), «Свеча», «Метель».

• К этому времени она по праву считалась одним из наиболее ярких поэтов, начинавших свой творческий путь во время «оттепели». Героями стихов Ахмадулиной становились русские поэты — от Пушкина и Цветаевой до друзей и современников А.Вознесенского и Б.Окуджавы, а также простые люди — «кривая Нинка», «электрик Василий». Ахмадулина много переводила грузинских поэтов Н.Бараташвили, Г.Табидзе, С.Чиковани. Она — автор многочисленных эссе о В.Набокове, А.Ахматовой, М.Цветаевой, Вен.Ерофееве, А.Твардовском, П.Антокольском, В.Высоцком и других крупных творческих личностях, которые, по ее словам, «украсили и оправдали своим участием разное время общего времени, незаметно ставшего эпохой».

• В 1977 году она была избрана почетным членом Американской академии искусства и литературы. В 1988 году вышла книга «Избранное», за ней последовали новые поэтические сборники. Сюрреалистический рассказ Ахмадулиной «Много собак и собака» вошел в неофициальный альманах «Метрополь» (1979).

• Влечет меня старинный слог. Есть обаянье в древней речи. Она бывает наших слов и современнее и резче. Вскричать: «Полцарства за коня!» — какая вспыльчивость и щедрость! Но снизойдет и на меня последнего задора тщетность. Когда-нибудь очнусь во мгле, навеки проиграв сраженье, и вот придет на память мне безумца древнего решенье. О, что полцарства для меня! Дитя, наученное веком, возьму коня, отдам коня за полмгновенья с человеком, любимым мною. Бог с тобой, о конь мой, конь мой, конь ретивый. Я безвозмездно повод твой ослаблю — и табун родимый нагонишь ты, нагонишь там, в степи пустой и порыжелой. А мне наскучил тарарам этих побед и поражений. Мне жаль коня! Мне жаль любви! И на манер средневековый ложится под ноги мои лишь след, оставленный подковой. 1958

• Хочу я быть невестой, красивой, завитой, под белою навесной застенчивой фатой. Чтоб вздрагивали руки в колечках ледяных, чтобы сходились рюмки во здравье молодых. Чтоб каждый мне поддакивал, пророчил сыновей, чтобы друзья с подарками стеснялись у дверей. Сорочки в целлофане, тарелки, кружева… Чтоб в щёку целовали, пока я не жена. Платье мое белое заплакано вином, счастливая и бедная сижу я за столом. Страшно и заманчиво то, что впереди. Плачет моя мамочка,- мама, погоди.… Наряд мой боярский скинут на кровать. Мне хорошо бояться тебя поцеловать. Громко стулья ставятся рядом, за стеной… Что-то дальше станется с тобою и со мной. 1955

• Поэзия для Ахмадулиной — самооткровение, встреча внутреннего мира поэта с миром новых (магнитофон, самолет, светофор) и традиционных (свеча, дом друга) предметов. Для ее поэзии все — даже любая мелочь — может служить импульсом, окрылить смелую фантазию, рождающую дерзкие образы, фантастические, вневременные события; все может стать одухотворенным, символичным, как любое явление природы («Сказка о дожде», 1964). Ахмадулина расширяет свою лексику и синтаксис, обращается к архаическим элементам речи, которые она переплетает с современным разговорным языком. Отчужденное употребление отдельных слов возвращает им в контексте первоначальный смысл. Не статика, а динамика определяет ритм стихов Ахмадулиной. Поначалу доля необычного в стихах Ахмадулиной была очень велика по сравнению с большинством русских стихов того времени, но затем ее поэзия стала проще, эпичнее.[1]

1964Живёт такой парень

1970Спорт, спорт, спорт

Награды и премии

Орден «За заслуги перед Отечеством» II степени (11 августа 2007 ) — за выдающийся вклад в развитие отечественной литературы и многолетнюю творческую деятельность [2]

• Орден «За заслуги перед Отечеством» III степени (7 апреля 1997 ) — за заслуги перед государством и выдающийся вклад в развитие отечественной литературы [3]

Орден Дружбы народов (1984 )

• Лауреат Государственной премии СССР (1989 )

• Лауреат Государственной премии России (2004 )

• Лауреат премии фонда «Знамя» (1993 )

• Лауреат «Носсиде» (Италия, 1994 )

• Лауреат премии «Триумф » (1994 )

• Лауреат Пушкинской премии фонда А. Тепфера (1994 )

• Лауреат премии Президента Российской Федерации в области литературы и искусства (1998 )

• Лауреат «Брианца» (Италия, 1998 )

• Лауреат журнала «Дружба народов» (2000 )

• Лауреат премии имени Булата Окуджавы (2003 )

Женское поэтическое творчество в условиях “оттепели” (к литературным портретам Беллы Ахмадулиной и Инны Лиснянской) Текст научной статьи по специальности « Искусствоведение»

Аннотация научной статьи по искусствоведению, автор научной работы — Белоусова Елена Александровна

Статья посвящена исследованию индивидуально-авторских поэтических система поэтесс Беллы Ахмадулиной и Инны Лиснянской наиболее ярких представительниц женской линии в поэзии 1960-х годов.

Похожие темы научных работ по искусствоведению , автор научной работы — Белоусова Елена Александровна

The article is devoted to the study of the individual author’s poetic systems of the poetess Bella Akhmadulina and Inna Lisnyanskaya the most striking representatives of the female line in the poetry of the 1960s.

Текст научной работы на тему «Женское поэтическое творчество в условиях “оттепели” (к литературным портретам Беллы Ахмадулиной и Инны Лиснянской)»

ПЕДАГОГИКА, ЛИНГВИСТИКА И БИБЛИОТЕЧНО-ИНФОРМАЦИОННОЕ ДЕЛО

Белоусова Елена Александровна

старший преподаватель кафедры зарубежной и отечественной филологии ГОУ ВПО «Донбасская аграрная академия»

ЖЕНСКОЕ ПОЭТИЧЕСКОЕ ТВОРЧЕСТВО В УСЛОВИЯХ

(К ЛИТЕРАТУРНЫМ ПОРТРЕТАМ БЕЛЛЫ АХМАДУЛИНОЙ И

FEMALE POETIC CREATIVITY IN THE CONDITIONS OF THE “THAW” (TO THE LITERARY PORTRAITS OF BELLA AKHMADULINA

AND INNA LISNYANSKAYA)

Статья посвящена исследованию индивидуально-авторских поэтических система поэтесс Беллы Ахмадулиной и Инны Лиснянской – наиболее ярких представительниц женской линии в поэзии 1960-х годов.

Ключевые слова: Белла Ахмадуллина, Инна Лиснянская, «женская поэзия», «шестидесятники».

The article is devoted to the study of the individual author’s poetic systems of the poetess Bella Akhmadulina and Inna Lisnyanskaya – the most striking representatives of the female line in the poetry of the 1960s.

Key words: Bella Akhmadullina, Inna Lisnyanskaya, “female poetry”, “sixties”.

В разгар эпохи «шестидесятников» женщины занимались поэтической деятельностью наравне с авторами-мужчинами. В число наиболее значительных поэтесс, активно проявивших себя в 1960-е годы и хронологически принадлежащих поколению «шестидесятников» (дата рождения лежит между 1920 и 1940 годами), согласно мнению подавляющего большинства критиков входят Белла Ахмадулина и Инна Лиснянская -поэтессы, чьи поэтические миры резко индивидуальны и в тоже время явно несут в себе черты именно «женского письма».

Рассмотрим вкратце те факторы творческой биографии каждого из этих авторов, которые оказали непосредственное влияние на их непосредственное

авторское становление в шестидесятые годы, а также ключевые значимые элементы их поэтических систем.

Первый сборник стихотворений Ахмадулиной «Струна» был издан в 1962 году. За ним последовали книги «Озноб» (издана в 1968 г.) и «Уроки музыки» (издана в 1970 г.). Ахмадулина успешно продолжала творческую деятельность и по завершению эпохи «шестидесятников», активно публикуясь в периодике и выпуская сборники собственных стихотворений вплоть до своей смерти в ноябре 2010 г.

Как отмечает исследователь В. Казак, поэзия является для Ахмадулиной своего рода самооткровением. Так же, как и прочие «шестидесятники», Б. Ахмадулина демонстрирует момент встречи поэта, его внутреннего мира, с мирами традиционных (дом, свеча) и новых (светофор, самолёт, магнитофон) объектов окружающей действительности. Согласно наблюдениям литературоведа, для поэзии Ахмадулиной любая мелочь может стать творческим импульсом, который способен простимулировать её смелую фантазию, спровоцировать рождение ярких неожиданных образов, фантастических событий, лежащих вне времени и пространства [3, с. 204]. Ахмадулина может поэтизировать и придать символичный смысл любому явлению окружающей её природы («Сказка о дожде», 1964). По наблюдениям В. Казака, Ахмадулина достигает эффекта необычности, сказочности за счёт использования устаревших элементов русской речи. Их поэтесса аккуратно интегрирует в современный разговорный язык.

Так же, как и яркие представители «мужской» лирики 1960-х, Б. Ахмадулина негласно поставила себе в качестве одной из основополагающих творческих задач возвращение связи с традициями русской поэзии. Как отмечает исследователь Д. Маслеева, генетически стихотворное наследие Ахмадулиной связано с поэзией Серебряного века. Большое количество стихотворений, созданных поэтессой, посвящено людям, сформировавшим этот поэтический период [5, с. 176].

Как замечает исследователь И. Ничипоров: «В объемном контексте дружеской лирики Ахмадулиной, её стихов о творчестве выделяется формально не организованный, но внутренне целостный и значительный цикл лирических портретов крупнейших поэтов прошлого и современности, опыт и голоса которых, сохраняя свою самобытность, в то же время соотносятся с автобиографической рефлексией лирического «я»» [6]. Пантеон лириков, чьи образы воплощены и специфика чьих систем мировоззрения отражена в поэзии Ахмадулиной, очерчен литературоведами. Ориентиры эстетики и мироощущения представляются в лирике Ахмадулиной сквозь призму имён и

стихотворения Пастернака, Мандельштама, Цветаевой, Ахматовой, Блока. Но, по словам Е. Рейна, «это не “антологические” стихи, где выводится тот или иной известный по антологиям образ. Это всегда стихи-отношения» [7].

Много позднее, в 2008 году, литературовед И. Снеговая, принимавшая участие в Ахматовском вечере, на котором присутствовала и сама Ахмадулина, отметила в её лирике аналогичное качество. Как писала Снеговая об Ахмадулиной: «Её присутствие на Ахматовском вечере было так уместно и радостно для слушателей. Прекрасная Дама современной российской поэзии, она своим изысканным обликом и слогом продолжает классическую традицию, и в её стихах, обращённых к Ахматовой, живут восхищение и спор, без которых нет преемственности» [10].

Д. Быков отмечает сознательную и сплошную размытость поэтического творчества Ахмадулиной, которая, согласно его наблюдениям, сходна с импрессионизмом в живописном творчестве. Он указывает на то, что усложнённые хитросплетением ассоциаций, трудные для заучивания наизусть стихи всё же оставляют у аудитории «ощущение цельного и прекрасного образа, бескорыстного, сочетающего достоинство с застенчивостью, знание жизни – с беспомощностью, забитость – с победительностью» [1]. Как отмечает исследователь, лейтмотивом творчества Ахмадулиной было чувство стыда. «Стыд сопровождал её всю жизнь и диктовался во многом той неупорядоченной, слишком бурной жизнью, какую ей приходилось вести» [1]. В данной теме, красной нитью проходившей через всё творчество поэтессы, как полагает Быков, давал о себе знать «всё тот же недостаток творческой воли, заставлявший её иногда длить стихи дальше положенного предела, вступать в лишние отношения, выпивать с ненужными людьми» [1]. Как считает литературовед, Ахмадулина со свойственной ей греховностью и глубочайшим самоосуждением продолжает поэтическую традицию Бориса Пастернака: обоих авторов и в жизни, и в стихах роднили выспренность, многословность изложения и застенчивость; эти качества неизменно удивляли читателей и были «человеческими чертами среди бесчеловечности, глотком тепла среди ледяного мира» [1].

Говоря о поэтическом родстве Ахмадулиной с другими авторами, Быков, вопреки распространённым в литературной критике мнениям, отмечает: «Ахмадулиной часто подыскивали аналог или генеалогию. Ассоциировали то с Ахматовой, которая очень ругала ее стихи (см. «Записки» Чуковской), то с Цветаевой, с которой у нее уж точно ничего общего. Ахматова и Цветаева -при всем различии темпераментов – поэты четкие, афористичные, ничего лишнего, мысль остра и напряжена» [1]. Быков предлагает сопоставлять поэзию

Ахмадулиной с поэтическим творчеством Высоцкого, «в любви к которому она часто признавалась и который ее боготворил» [1]. Оговорив изначально, что в данной работе мы не берёмся глубоко анализировать лирическое наследие авторов-исполнителей 1960-х, сделаем исключение для данной, весьма нетривиальной параллели.

Как считает Д. Быков, Высоцкий и Ахмадулина похожи многим, начиная с того, что они были ровесниками. Быков пишет о том, что оба автора, по существу, являются романтическими поэтами, причём книжно-романтического характера. Для творчества обоих поэтов характерен пафос, а неизменным объектом их едкой иронии чаще всего становится обыденность, повседневность. Тексты обоих этих авторов, по мнению Быкова, эффектнее всего воспринимались в устном авторском исполнении (пение под гитару Высоцкого и декламация Ахмадулиной). У обоих литераторов есть свой характерный словарь, мгновенно узнаваемый лексикон. Оба активно раскрывали в своём творчестве темы братства, равенства, литературной искренности. Оба «жили бурно, но бурность этой жизни редко проскальзывала в тексты» [2]. Наконец, как утверждает Быков «и у Ахмадулиной, и у Высоцкого много произведений многословных, рассчитанных на устное произнесение и немедленное восприятие» [2].

Сходство творчества Ахмадулиной с работами одного из известных в период её активной работы поэтов-«бардов», безусловно, подтверждает факт глубокой интеграции поэтессы в контекст эпохи 1960-х и даёт ещё один повод говорить о ней, как об одной из наиболее типичных литературных представительниц плеяды авторов-женщин своего времени.

Иной поэтический жест у Инны Лиснянской – ещё одной женщины, активно творившей в период 1960-х и, согласно замечаниям многих критиков, именно тогда «нащупавшей» собственный уникальный стиль. Исследователь Р. Сарчин называет Лиснянскую одной из наиболее значительных фигур в русской поэзии второй половины XX – начала XXI века [9, с. 4]. Как он отмечает далее в тексте своей работы «Традиции русской поэзии в творчестве Инны Лиснянской», благосклонные отзывы о творческом наследии этого автора исходили «из уст и из-под пера Александра Солженицына, Иосифа Бродского, Бориса Пастернака, Арсения Тарковского, Булата Окуджавы, Лидии Гинзбург, Лидии Чуковской, Бориса Бухштаба, Юрия Кублановского, главы Англиканской церкви архиепископа Кентерберийского Роуэна Уильямса и других видных представителей литературы, науки, культуры» [9, с. 4].

Первые печатные опыты Инны Лиснянской датируются 1948 годом. В 1957 году она становится членом союза писателей СССР. Уже по завершению

эпохи «шестидесятников», в 1979-м поэтесса участвует в подпольном альманахе «Метрополь». В дальнейшем, в знак протеста против исключения Е. Попова и В. Ерофеева из союза писателей, добровольно покидает СП вместе с месте с супругом, поэтом С.И. Липкиным. Творчество Лиснянской подпадает под запрет – в СССР не разрешается публиковать даже сделанные ею переводы текстов. Поэтесса печатается за рубежом. Лишь во второй половине 80-х, ввиду изменившейся политической ситуации в государстве, Лиснянской предоставляется возможность публиковать собственные произведения на родине. В 1988 году членство поэта в союзе писателей СССР и Литфонде было восстановлено.

И. Лиснянская издала несколько десятков книг, в числе которых представлены переводы, прозаические произведения, литературоведческие исследования и литературно-критические работы. Однако, прежде всего Лиснянскую знают благодаря её поэтическим сборникам, многие из которых были опубликованы в разгар литературной эпохи «шестидесятников»: «Верность» (1958); «Не просто – любовь» (1963); «Из первых уст» (1966); «Виноградный свет» (1978); «Воздушный пласт» (1990) и др. Произведения Лиснянской активно издаются в большом количестве журналов и альманахов: «Дружба народов», «Волга», «Знамя», «Литературное «Новый мир» и др. Профессиональные заслуги поэтессы были отмечены премиями ряда уважаемых периодических изданий. Уже после распада СССР Лиснянская стала лауреатом ряда престижных литературных премий национального уровня.

Исследователь Н. Рябцева, выделяя наиболее значимые отклики авторитетных литераторов и литературных критиков на творчество И. Лиснянской, намечает ряд основных качеств лирики поэтессы, а именно: «напряжённое душевное чувство» и «осердеченную искренность» (А. Солженицын), религиозную «сердцевину» (С. Липкин), «чрезвычайную интенсивность» (И. Бродский), подчёркнутую традиционность, афористичность (Т. Бек), сходство с классическими образцами русского стиха (Ю. Кублановский) [8]. Обобщая то, что было сделано до неё в критической литературе и определяя место поэтического творчества Лиснянской в процессе развития русской литературы, исследователь отмечает, что Лиснянской оказалось ближе не творчество поэтических сверстников-«шестидесятников», а литературный опыт «старшей» генерации поэтов, под влиянием которой она приобщалась к мировым культурно-философским ценностным ориентирам.

Говоря о стихотворениях И. Лиснянской, исследователь В. Казак замечает: «В её стихах часто повторяются темы свободы, предательства, страха

и одиночества. В своей вере и своём поэтическом существовании Лиснянская как бы исполняется удивительной силой, помогающей ей справиться с трудной судьбой: «ушлют, не уйдём, убьют, не умрём» [3, с. 229].

И. Лиснянская настойчиво подчёркивает связь своего творческого мира с поэтами, которые чувствовали себя последователями представителей Серебряного века: М. Петровых, А. Тарковским, С. Липкиным и А. Штейнбергом, входившими в состав своеобразной «московской четвёрки». Как известно, эти авторы дружили и творчески сотрудничали. Начало их продуктивному общению было положено во время учёбы на Литературных курсах, действовавших при Всероссийском союзе поэтов в Москве. Авторов «московской четвёрки» объединяла непростая творческая судьба: их поэзия, ввиду идеологической неблагонадёжности, была вынуждена существовать в условиях подполья и на протяжении долгих лет не была доступна вниманию сколько-либо широкой публики. Общими для авторов были также их творческие устремления, в основе которых лежала связь с предшествующей литературной традицией Серебряного века, а через неё – с поэзией Золотого века.

Такими же были поэтические ориентиры И. Лиснянской, которую известные литературные критики Лейдерман и Липовецкий причисляют к течению «неоакмеистов». К их же числу они относят А. Тарковского, М. Петровых, Д. Самойлова, Ю. Левитанского, С. Липкина,

Б. Ахмадулину, А. Кушнера, Ю. Мориц, О. Чухонцев и другие авторов, которые «расцвели» в шестидесятые годы, но исповедовали творческие методы, несколько отличные от передовой для того времени «эстрадной поэзии» [4, с. 297-333]. Эти авторы «исповедуют сходные эстетические принципы: для них всегда характерна ориентация стиха на постоянный (более или менее явный) цитатный диалог с классическими текстами; стремление обновлять традиции, не разрывая с ними; необыкновенно развитое чувство историзма» [4, с. 297]. Разумеется, вопрос обособления такого крыла русской поэзии 1960-х, как «неоакмеизм», и отнесения к нему перечисленных выше авторов, в том числе и Лиснянской, довольно спорен (хотя бы в силу того, что перечисленные Лейдерманом и Липовецким художники достаточно разнолики), но базовые свойства их поэтики, основополагающие принципы их авторского творчества литературоведами подмечены достаточно точно.

Согласно наблюдениям Р. Сарчина, из всех традиций поэтов-предшественников наиболее существенную позицию в лирике Лиснянской занимают традиции, установленные А. Ахматовой [9, с. 131]. В самом деле, как отмечает литературовед, крайне сложно отыскать столь же схожих, с точки

зрения поэтического характера, авторов. Сходство поэтики А. Ахматовой и И. Лиснянской определяется присущим обеим поэтессам вниманием к вещности, «одухотворённой» конкретике, отражающей внутренний мир индивидуума, мир его сокровенных чувств, мыслей и переживаний.

Стихотворения Ахматовой и Лиснянской обладают некоей недосказанностью, насыщенностью, плотностью включённых в них смыслов и информации. При всём этом им присуща довольно лаконичная словесная форма. Их произведения обнаруживают общность тематики и мотивов. Обе поэтессы активно пишут о любви-страдании, любви-самоотречении. Их стихотворения, посвящённые Родине, проникнуты чувством глубочайшей гражданственности, кровного родства с собственным народом, необъятной болью за его судьбу и полной безоговорочной готовностью разделить её до самого конца. Ахматова и Лиснянская осознают творчество поэта как некое высокое ремесло, предопределённое для человека свыше и предназначенное для того, чтобы с его помощью находить некогда утраченный поколениями предшественников смысл жизни. Таковы основные индивидуально-авторские черты поэзии Б. Ахмадуллиной и И. Лиснянской.

1. Быков Д. Bella [Электрон. ресурс] / Д. Быков. – Режим доступа: sobesednik.ru/bykov/bella

2. Быков Д. Я проживу. Белла Ахмадулина и её время [Электрон. ресурс] / Д. Быков. -Режим доступа: omiliya.org/article/ya-prozhivu-bella-akhmadulina-i-ee-vremya-dmitrii-bykov

3. Казак В. Лексикон русской литературы XX века / В. Казак [пер. с нем.]. – М. : Культура, 1996. – 491 с.

4. Лейдерман Н.Л. Современная русская литература: 1950 – 1990-е годы. Учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений. В 2 т. / Н.Л. Лейдерман, М.Н. Липовецкий. – М. : Академия, 2003. – 634 с.

5. Маслеева Д.А. Диалог поэтических миров: Белла Ахмадулина – Марина Цветаева / Д.А. Маслеева // Вестник Удмуртского университета. – 2014. – Вып. 2. – С. 173-178.

6. Ничипоров И.Б. Художественная картина мира в «цветаевских» стихотворениях Б. Ахмадулиной. [Электрон. ресурс] / И.Б. Ничипоров. – Режим доступа: URL: http://www.portal-slovo.ru/philology/37256.php.

7. Рейн Е. Достойное восхождение. / Е. Рейн // Литературное обозрение. – 1997 – № 3. С. 10.

8. Рябцева Н.Е. Образы пространства и времени в поэзии Инны Лиснянской: дис. канд. филол. наук. / Н.Е. Рябцева. – Волгоград, 2005. – 292 с.

9. Сарчин Р.Ш. Традиции русской поэзии в творчестве Инны Лиснянской / Р.Ш. Сарчин. -Казань: Казанского государственного университета культуры и искусств, 2009. – 140 с.

10. Снеговая И. Ахматовский вечер / И. Снеговая // Вести Курортного района – 2008. – № 33. – С. 5.

Ссылка на основную публикацию
×
×